— И правда что, жаль, меня не было! — пришлось мне вздохнуть: уже понял, что в мое отсутствие стучался к нам в избу в Кобякове сам господин Сюжет.

— Говорю ж тебе! — подхватила жена. — Ты бы на него посмотрел: виноватый такой стоит… Я уже давай его утешать. А он: еще мы с ним взяли у вас охотничий ножик… или кинжал, говорит, — вот такой!

Невольно подумалось, сколько этого добра тогда через мои руки прошло: после того, как вышел роман «Пашка, моя милиция» чего только в разных концах страны знакомые «менты» не надарили мне… Были среди этих запретных знаков признательности и добротные заводские экземпляры, и сработанные зэками-умельцами в лагерях уникальные самоделки… что я тогда в нашем Кобякове мог оставить? Какому ножику они приделали ноги?

— Говорит, вез его с собой…

— Ножик?.. Сюда?

— Вернуть тебе хотел. Покаяться, говорит, и отдать обратно…

— Покаяться?

— В том все и дело. Я там записала, откуда он. Глухое, говорит, село на Украине, хоть название какое-то современное, посмотришь потом. Бедность само собой. Ни работы, ни денег. А он тоже верующий, как Жора… даже как будто похож, только щупленький. Рассказал, говорит, батюшке на исповеди, что украли с другом, когда служили, две банки варенья и ножик, батюшка и говорит: надо ехать, прощения просить. Только тогда, мол, все в жизни и наладится, если греха на тебе не будет… он и поехал. А на границе как увидали этот ножик!..

— На украинской еще? Или на нашей?

— Говорю ж тебе: толком не поняла.

— Ма-ать? — укорил я. — Тебе не стыдно?

— Стыдно, — согласилась она. — Но говорю ж тебе: вышла с тряпкой в руках, стою на холоде в одной кофте, слушаю… дома больше никого, да вообще — вся деревня пустая, глубокая осень, мало ли?.. Это сперва. А он еще переживает, волнуется… был бы ты, конечно, тогда…

— Ножик отобрали и — что?

— А его посадили. И не кормят, ничего не дают — одна вода… А он же вез две банки варенья, чтобы отдать нам. Специально мама, говорит, выбирала, чтобы понравилось… Вот и пришлось, говорит, съесть… да мало того! Полбанки оставалось, когда пограничник… или милиционер, кто там? А ну-ка, говорит, дай попробовать, что ты тут… о-о! Говорит. Чего ж молчишь, что такое вкусное? И отобрал… Остаток на глазах доел, ты представляешь?

— Какое свинство! — сказал я в сердцах. — Все-таки хохлы это или уже наши сволочи?

— Ну, не знаю, не знаю!

— Тоже хороша: хоть покормила бы!.. Хоть бы чаем…

— Говорю ж тебе: в доме ни крошки, так и договорились с Жорой, что перебьемся…

— Да чаю-то хоть стакан!

— Так спешил, — виновато сказала жена. — Говорит: вы только скажите мне, что прощаете, и больше мне ничего не надо. Конечно, говорю, прощаем — ну, о чем ты!.. А он: варенье, говорит, вам обязательно привезу. Ножик они не отдали, уже не смогу вернуть, придется деньгами, а варенье обязательно…

— А ну-ка, давай, что ты там записала! — потребовал я нетерпеливо.

И она протянула оторванный от газеты белый краешек газетного листа:

— Вот, тут он сам тебе…

Неровным почерком на листке было выведено: «317 927 Украина Кировоградская область, Петровский район, село Олимпиадовка. Ткачук Иван Сергеевич.»

Какие трогательные я сочинял Ткачуку Ване письма! Какие горячие и какие сердечные!

Дня три-четыре подряд.

Само собой — мысленно…

Но до пишущей машинки так и не дошло — навалились другие срочные дела, отвлекли иные заботы.

Было у меня некое как бы оправдывающее меня обстоятельство… Письмо — штука деликатная, в нем ведь так прямо и не скажешь: храни в себе эту чистоту сердца, милый Ваня, храни!.. Ты видишь, мол, какие времена наступили: что там банка варенья, что там этот несчастный ножик, если теперь миллионы хапают, да не в наших тощих рублях да в ваших призрачных гривнах.

Может, думал я, лучше мне написать о ванином приезде небольшой рассказ, где все это и сказать: вокруг, мол, убивают, кровь льется, а он с банкой варенья едет из конца в конец некогда великой страны — покаяться… Нет уже этой ракетной части из «третьего пояса» обороны Москвы — еще недавно секретной, с неожиданными для грибников постами в глухом лесу, с подземным гулом, от которого тихо звенькали в избе стекла — а мама собирает Ваню, он едет, и сраные пограничники…

— Опять он приезжал! — сказала мне жена, когда я в очередной раз вернулся из Кузбасса, где тоже теперь шла такая великая грабиловка, которая и не снилась нам в сорок втором, когда наши уже ушли из станицы, а немцы ее еще не заняли — мне тогда уже было шесть, и многое так до сих пор и стоит перед глазами.

— Парень этот? Украинец?!

— Ваня, да, — стала словно оправдываться жена. — И снова так неудачно вышло…

— Мать! — чуть не закричал я. — Что, опять куска хлеба не нашлось?

— Да был хлеб, — взялась она объяснять, — был. Но Жора как раз лежал под машиной, что-то там никак не мог прикрутить и бросить ему нельзя — потом опять мучиться… Сказала, что он тут теперь живет, он и перестраивал, а этот Ваня опять: вы простите нас!.. А Жора из-под машины — весело так: что ты, брат! Бог простит. Сами грешники, еще неизвестно, кто из нас больше!.. Вылезай, говорю ему, хоть покормлю вас, а он: некогда, ма!.. Пусть Ваня идет на ферму, там его таджики покормят — объясни, как пройти, а я сперва мотнусь посмотреть одного больного, только потом с Ваней поговорим. Этот, Ваня: а кому деньги отдать?.. Какие деньги?.. Как, говорит, какие — за нож. Пусть он себе новый купит, ваш муж. Варенье у меня на границе отобрали…