Но вот на днях перечитывал — целенаправленно, имея в виду работу над романом Юнуса — «Записки о Черкесии» Хан-Гирея, и наткнулся на такие строки: «Отчаяннейший из наездников подъезжает к аулу и там, расспрашивая какого-нибудь мальчика о чем-нибудь, роняет плеть и, когда мальчик подает ему эту вещь, то, схватив его за руку, ускакивает; и дабы не могли его перед этим подозревать в подобном смысле, поджимает одну ногу под лопаткою коня, отчего послушный его товарищ, уже к тому приученный, начинает прихрамывать, что, видя, разумеется, мальчики не боятся подойти к наезднику, сидящему на хромой лошади, не подозревая в нем своего злодея-похитителя.»

Правда, — ну, какое грустное (да так и просится — гнусное) дело: ведь по этому самому кодексу, на котором его с детства воспитывают, мальчик просто обязан подойти и помочь, старшему. А подошел, и — наказан. Тут же он становится жертвой соблюдения «адыгэ хабзэ». Бедные мальчики!

Всегда помнится эта история с мальчиком, встретившим вечером всадника и, когда тот дорогу показать попросил, проводившим его до места. С мальчиком, ставшим по этикету добровольным спутником — хагреем.

Также по этикету наездник потом должен отпустить мальчика, сказав, что он свободен…

Но наездник забыл об этом, а когда вышел утром из кунацкой, увидел у двери дрожащего от холода мальчика: он всю ночь тут и простоял.

— Что ты здесь делаешь? — удивился наездник.

А мальчик послушно произнес:

— Я думал, что я тебе еще нужен.

Бедные наши доверчивые мальчики, которых мы делаем заложниками высоких нравственных правил, которые им привили…

Но мы их потом нарушаем с удивительной легкостью. Они — расплачиваются.

Когда в Ижевске я спросил Игоря Красовского, внука Калашникова, о причине размолвки деда с его дочерью Еленой, мамой Игоря, он сказал: «Дед вырастил ее комсомолкой. Она такой и осталась. Не может приспособиться. У деда опыт больше: он приспособиться смог.»

Очень емкое определение того, что со многими и многими семьями происходит, в том числе и с нашей произошло: когда Георгий наш восстал против профессора-взяточника, я не поддержал его. Время было уже такое, что на это надо было жизнь положить, как говорится.

Тогда он еще готов был это сделать.

Но я-то — уже нет.

Разве не в этом трагедия тех же «скинов» — кто, как не мы, внушал им идеи добра и правды, которые сами мы давно продали?

А любопытное это дело: от знаменитого, увешанного орденами, Конструктора до этих мальчишек…

Надо поискать это место в его книге, когда он говорит, что и седой генерал, может, мол, оставаться мальчишкой… Оно ему очень нравится, это место.

Только и всего?

И только ли «кавказские» — эти «ножницы»?

Ну, вот — здесь можно и без текста обойтись: обо всем говорит сам заголовок.

Сидел в своем номере, наслаждался не только одиночеством, но еще и сознанием, что здесь-то его всегда можно будет продлить, по крайней мере, в течение тех трех недель, которые предстоит тут провести. Вглядывался в знакомый вид за окном: побитая первой ржавчиной листва старых лип, на одной из которых, у самой макушки пристроился идеально круглый шар омелы, за липами купы деревьев позеленей и над ними сильно зажелтевший край ближних гор… как это там? Мол, утром смотри на горы, а вечером — на воду, и душа твоя будет пребывать в мире и спокойствии.

Но дело в другом: душа в мире, потому что вернулся в любимые места, о которых столько когда-то написал, оказался в хорошо защищенном прошлом, где так тепло и уютно…

На первый взгляд здесь много перемен, самых разных.

Под вывеской милиции пониже на стене висит ящик вроде почтового, на нем надпись: для обращений граждан, их вынимает лично начальник отдела… как на Дворце дожей в Венеции, а? Там, правда, было так: анонимные обращения не рассматривались, а за клевету автор письма мог и схлопотать… Это что — уже тоска по настоящей демократии?

По дороге в Дантово ущелье коснулся ладонью знакомого камня с арабской вязью: два века назад поставили на том месте, где умер возвращавшийся из Мекки знатный черкес… Хотел вспомнить его имя, стал оглядываться туда и сюда, но таблички с подробностями его жизни теперь не было… утащили, потому что была из дефицитной теперь бронзы? Сбил какой-нибудь «Вася», который «здесь был»?

Как «приписной черкес» — выражение Аскера Евтыха, светлая ему память! — решил, что надо непременно поговорить об этом с главным врачом, с Игорем Викторовичем. Пока его нет, маленько приболел, и когда молоденькая, но чрезвычайно строгая от понимания всей значимости возложенных на нее обязанностей секретарша сказала мне об этом сквозь зубы, хотел было, как в давние времена молодости пошутить: «Как?! — сказать на полном серьезе. — Опять приболел и снова — без меня?!»

Как в том анекдоте про купца Епишкина: не пойму-ут!

На ступеньках ведущей к бювету с минеральной водичкой галереи, где местные травницы раскладывают на тряпицах сухие пучки, а мужички, лесные копатели, на каменный пол кладут рядом со своими замызганными рюкзачками еще живые клубни мандрагоры или тяжелые обрубки адамова корня, увидал бабушку с нехитрым товаром: груши кучками, россыпь каштанов и букетики цинний разного цвета…