По закону вредности к концу срока в пансионате — все более властно: ну, будто хорошенький десант долгожданных «эйдосов» — летающих по миру над землей образов — приземлился в почерневшей от долгого — от темна до темна — ночного дождя в долине Псекупса под Абадзехской горой, ставшей от этого еще уютнее и печальней…

Сперва вдруг подумалось о том, что в повествовании о поездке на алтайскую целину, об уборке хлеба прямо-таки обязан присутствовать образ пшеничного зерна и зерна вообще… сколько стоит за ним! Вплоть до рационального зерна.

Как же мог, спохватился, обойтись без этого символа, который все больше затягивает своею глубиной: зерно — как собранное в триединство прошлое, настоящее и будущее?.. Дальше больше, как говорится: вдруг открылось, что зерно — это не только символ времени, это еще и счет по годам… Умершее и народившееся — разве они не сменяют друг дружку ежегодно? И можно говорить о пяти, предположим, зернах и о трехстах… И можно считать что от рождества Христова и до великой русской трагедии произросло 1917 зерен… вместится в пригоршнях? Или будет чуть больше этого?

Вспомнил Юру Молчанова, доктора философии, крупнейшего специалиста по времени… жив ли?

Когда мы только начали учиться на философском, у него в привычку вошло всякий раз в день стипендии идти в новый ресторан или кафешку — тогда это было «по деньгам»… Не успел обойти, все, что можно было, за пять студенческих лет: пришлось, сказал, поступать в аспирантуру, чтобы замечательное это дело продолжить…

После стольких лет встретились с ним в конце восьмидесятых в пивной на Нижней Масловке: называлась «Возрождение», потому что в отличие от находившейся, напротив, через дорогу на крошечной асфальтовой плешке, на юру и открывавшейся лишь в девять «Малой земли» она начинала работать на час раньше… на целый час! Потом видались не раз, обменялись по уговору своими последними книжками, но в черном его, как черные дни тогда над Москвою томике «Категория времени» я, само собой, — не надо было после первого курса на «журналистику» перебегать! — не просек ничегошеньки, и, когда случайно столкнулись возле подземного перехода на улице, спросил Юру: можешь, мол, не темнить и в лобешник, самым что ни есть прямым текстом сказать, какое время-то на дворе? Плохое или хорошее?

— Хреновое, старик! — сказал Юра. — Хреновей некуда.

Дал печальную отмашку рукой и пошел по ступенькам — я еще долго смотрел, как в такт тяжелым шагам подрагивает согбенная спина его…

Потом, уже, печально посмеиваясь, я подумал: не только, мол, студенческих да аспирантских лет не хватило ему, чтобы обойти все высыпающие нынче в Москве, как грибы после хорошего дождичка, кабаки… не хватит жизни!.. Может, оттого и зачастил он, как я в одно время, все в одну и ту же пивную?

Как не согласиться теперь с тем, что мое близкое к воспевающим земледелие греческим «Георгикам» определение времени куда веселей?

(Сколько лет прошло с той поры, когда холодной ночью они с любимой ехали на машине, зарывшись в еще неостывшее зерно? — будет размышлять, коли доживем, лирический мой герой. — Почти пятьдесят?.. Меньше горстки зерна из полусогнутой ладошки, когда в любовной игре он посыпал и посыпал ее пшеницей…)

…и начали они в сознании подрастать — да так щедро и стремительно! Чего только не пришло на ум, кроме всего прочего — звездная россыпь, которая в ясные ночи повисала на током, где мы работали… а ведь правда, правда: разве не похожа бывала на убранную площадку с оставшимися от метлы, мечеными зерном разводами?

Вообще — звездная зернь над головой, когда отдыхали ночью в буртах зерна, засыпали на час-другой и просыпались, когда приходили машины, и надо было их нагружать: транспортером или вручную… определенно тут что-то есть: литое зерно на земле и вызревшие за доброе лето звезды — высоко над ним.

Сказали нынче по телевизору, что на Кубани, мол, — второй за это лето заход наводнения, новый разгул стихии… Опять разлился сильно Псекупс, затоплены станицы Саратовская и Бакинская.

Давно ли я в Горячем стоял над ним, почти неподвижным, и никак не мог определить: в какую он сторону течет? Потом потянулись один за другим сплошь дождливые дни и ночи, уезжали мы тоже в дождь, а в дороге он разошелся так, что дворники, и в самом деле, не успевали очистить лобовое стекло: ну, точно как в старых моих сибирских романах — особенно в «Тихой музыке победы», где чуть не главное событие — размывший шлаковый отвал июльский ливень.

Водитель Саша, который и «привез» этот дождь из Краснодара, сказал, что улицы там уже наполовину затоплены, ливневка не справляется с напором воды — захлебнулась.

Когда свернули с трассы налево, пошли вглубь Адыгеи, дождь припустил еще сильней, черное небо распростерлось до горизонта, налегло и почти закрыло свет — стало как поздним вечером сумеречно.

Бушевала и билась мутная Белая, даже брызги над тяжелыми волнами летели ошметками грязи, но когда переехали ее, дождь сперва поутих, а потом совсем прекратился, и на горизонте возникла светлая дымчатая полоска, сперва очень узкая, а потом чуть пошире. Налилась тонкою светло-розовой желтизной, и в ней очень четко проступили вдали голубовато-серые, как сухая синяя глина, с белыми разводами снега по бокам и молочными ледяными пиками горы, чуть не весь Кавказский хребет — ну, как на ладони.