В Тамбов приехал я на свой счёт, и вступил в должность профессора физики и математики 1858 года 6-го июня; ректор семинарии архимандрит Феофилакт, к которому представился, принял меня с особенной наружной ласковостью, что меня нимало не удивило, при вспоминании об обращении пензенского петушка Евпсихия. На другой день повёз меня на тройке своих лошадей к епископу Макарию, который жил в это время в загородном архиерейском доме на хуторе. И Макарий своим ласковым обращением и деликатностью расположил к себе и удивил, при невольном вспоминании о грубом и аляповатом пензенском Варлааме.

Ну, подумал я, здесь не то, что Пенза. Начальство доброе, служба будет, при его внимании и добром руководстве и поощрении, не тяжела и не безотрадна. И по возвращении чувствовал себя в довольстве.

При семинарии для неженатых наставников было несколько казённых квартир в особом каменном флигеле, длинном и одноэтажном; одна из них была свободна, в ней я и поселился.

Во флигеле этом жили три наставника: В.О. Поспелов и Дмитрий Николаевич Тростянский, уже довольно послужившие, более 10 лет, при которых и я ещё учился в семинарии, и молодой, только что поступивший из С.-Петербургской академии, Николай Михайлович Вирославский, потом протоиерей при С.-Петербургской Владимирской церкви.

Они меня приняли радушно, как друга-товарища, и я скоро в кругу их освоился и ориентировался в совместном житьё-бытьё.

Василий Осипович Поспелов жил между нами аристократом – так звали его наставники. Ему давно удалось войти в городе в светский кружок и завести знакомство с порядочными людьми и довольно высокими аристократами. Чрез них он имел частные должности, дававшие ему значительные пособия в материальном содержании, и немало частных уроков с хорошим вознаграждением в домах богатых: Лиона, Арапова, например.

Всё это давало ему возможность жить свободно и в довольстве, ходить в клуб и в театры, и быть общественным светским человеком, да и казённую квартиру обставить на свой счёт на хороший тон, с диванами и мебелью на пружинах.

Но мы трое ничего такого не имели, пробавляясь долго одним скудным семинарским жалованием. Квартиры наши были чисто казематы, тесные, грязные, с неокрашенными полами, с хромой и ветхой казённой утварью, вроде старинного дивана огромной величины и плотничьей поделки с грубой кожаной обивкой, которая от древности уже была протёрта до хлама внутреннего, и таких же стульев, которых рукой одной и поднять было нельзя. Всё в них и во всём дышало семинарской пресловутой бурсой.

Но на первых порах, при скудости средств, я довольствовался и тем, что нашёл. Одно и то уже немало значило, что квартира даровая, не платить за неё, да при квартире позволено было довольствоваться чёрным хлебом из семинарской бурсы, и солью и дровами для отоплении кухни и комнат. Чувствовалось, по крайней мере, в сравнении с пензенским убожеством, много лучше и в материальном и нравственном отношении.

Комнаты впрочем, после усиленных просьб у ректора, дешёвенькими обоями оклеили, но окраски полов и поправки старой мебели добиться от эконома старинного, ещё о котором я говорил выше, протоиерея Степана Березняговского, никак не могли.

Упёрся жидомор и никаких резонов не хотел слушать. И обоями-то оклеили только потому, что молодой наш товарищ Вирославский, к которому епископ Макарий видимо, благоволил по землячеству с ним, попугал эконома жалобой архиерею.

Вирославский, благодаря этому землячеству, получил даже и мебель приличную от самого ректора, из большого излишка в ректорской квартире. А мне, когда я просил дать хоть два-три стула из излишка, этот ректор, с кошачьей ласковостью на словах, отказал, узнав, что я ничем ему не могу насолить, как человек без фавора; и должен был потратиться на новую, хоть и дешёвую, свою мебель, выпроводив поскорее казённую – клоповую.

И – странное дело! – когда, спустя некоторое время, поступил в семинарию в наставники монах Венедикт, и монах-то убогий нравственно, и пьяница горький, для него живо отделали и квартиру, и мебелью её снабдили казённой, и жил он себе вольготно в милости у ректора и инспектора, без стеснении припевая и попивая, и жил долго так, пока не убрали его, как непотребного, в Задонский монастырь на укрощение.

Как бы то ни было, но в домашнем обиходном быте я обеспечивался достаточно и дёшево. Прислуга у нас была общая, платили ей немного, и кормилась она на счёт бурсы вместе с общей семинарской прислугой.

В каникулы и летом и зимой я уезжал на отцовских лошадях в родительский дом, всё время проживал и отдыхал в кругу родных, сберегая большую часть каникулярного жалования.

Отцу я приносил маленькую помощь тем, что учащиеся братья жили несколько времени у меня на казённой квартире и учились под моим присмотром и руководством.

Да и сам он приободрился в своём смирении, имея сына в Тамбове профессором семинарии, а профессоры тогда пользовались в мире духовном и учебном особым вниманием и почётом, ибо академиков тогда было крайне мало, как много расплодилось их теперь по всем даже училищам.