— Идите, боги мои, давно пора, — пробормотал уже сонный Ларс.

Он слышал, как боги, ворча, бродят вокруг дома, натыкаясь на разбросанные в темноте пустые ведра, потом спускаются с сопки и взлетают над заливом. Летали теперь боги низко и медленно, не то, что во времена Юлия Цезаря, но это все равно было лучше, чем хлюпать по болоту пешком.

Великий Магистр подумал об Анне-Стине, улыбнулся и с тем уснул, сладко посапывая в диванный валик.

Боги брели по улице Черного Якоря, проклиная все на свете и дружно сходясь на том, что в Этрурии такого не случалось.

— Великий Вейовис! — взывал Сефлунс из мрака. — Да разве могло такое быть, чтобы наши, этрусские, города сдавались каким-то Завоевателям? Да ни в жизнь!

— Ну да, — внезапно возразил Фуфлунс, который имел более объективный взгляд на историю. — А этот… как его… пожгли у нас все к чертям, помнишь?

— Это ты про того царя… как его…

— Про него, про него! — воскликнул Фуфлунс, натыкаясь в темноте на стену. — Помнишь, еще тесно стало у него в Галлии от великого изобилия народу и послал он часть своих подданных вместе с племянниками своими Белловезом и Сеговезом куда глаза глядят…

— Не куда глаза глядят, а куда боги укажут, — поправил Сефлунс.

— И выпал Белловезу по жребию лес, где тот и сгинул со своими людишками, — мечтательно продолжал Фуфлунс. — А Сеговезу выпали по жребию горы. Перевалил он, значит, через горы, а там… земля там распрекрасная такая, что ихнему галльскому барду разве что в пьяном угаре приснится. И сие была Этрурия наша… благословенная… — Он шумно всхлипнул.

— Этрурия выпала Белловезу, — возразил Сефлунс. — А вот Сеговез как раз сгинул в лесах.

— Сам ты сгинул, — огрызнулся Фуфлунс, мгновенно осушив слезы, — склеротик.

Сефлунс прижался к двери большого дома, возле которого они остановились, увлеченные спором.

— У меня уже в ухе звенит от твоей болтовни, — недовольно сказал Сефлунс.

— В каком?

Сефлунс прислушался.

— В правом.

— В правом ухе звенит в час мыши, — сказал Фуфлунс, — к убытку или порче. — Он выдернул нож из притолоки. — Сейчас я тебе организую порчу.

Неожиданно дверь приоткрылась, толкнув Сефлунса в спину.

— Кто здесь? — тихо спросил женский голос. Мелькнула керосиновая лампа, прикрытая шалью.

— Почтенная матрона, — торжественно произнес Фуфлунс, отступая на шаг. — Мы посланы в этот глупый мир, населенный людьми, Великим Магистром Разенной, дабы спасти какого-то безмозглого воина, пораженного этой новомодной дрянью… как ее… поняла ли ты меня, матрона?

— Клянусь Менерфой, женщина, лучше бы тебе ответить нам не медля, — подхватил Сефлунс. — Велика мощь нашего Магистра… И всего этрусского народа в целом.

Он оглушительно чихнул и схватился за нос.

— К веселию, — мрачно отметил Фуфлунс.

Боги замолчали и уставились на женщину. Моргая сонными глазами, она ошеломленно разглядывала их. Фуфлунс был выше ростом, чем его собрат-бог, но сходство между ними оставалось значительное: резкие черты лица, круглые черные глаза, длинные черные волосы, прямые плечи. На голове Фуфлунса была простая полотняная лента, поднимающая волосы надо лбом, а Сефлунс носил плетеный головной убор в виде совы с опущенными крыльями.

— Вас прислал Разенна? — спросила Анна-Стина.

— Да это… как его…

Сефлунс возвел глаза к ночному небу и заунывно провозгласил:

— Великий Магистр, да продлит Элизабет дни его, да наполнит она их радостью…

Старый бог поперхнулся посреди своей выспренней речи и надрывно закашлялся. Стараясь перекричать собрата, Фуфлунс встрял:

— Потому что воевать не умеете, вот что! Палите в белый свет как в копеечку, а потом плачете, когда в вас пули попадают! То ли дело римское копье с наконечником из мягкого металла! Коли застрянет в кости, нипочем не вытащишь, так и подохнешь…

Сефлунс перестал кашлять и с раскрытым ртом уставился на Фуфлунса. Потом, собравшись с силами, закричал:

— Это ты о чем? О pilum? Об этой дурацкой палке? Вспомни лучше зазубренные аланские стрелы! Вот это оружие! Бьет с полумили!

— Так уж и с полумили! — завопил Фуфлунс. — И ста метров не будет! Твои аланы стрелять не умели! Вот татары!

— А что татары?

— Да! И гунны!

Оба замолчали, багровые от гнева.

Анна-Стина подняла лампу повыше.

— Вы что, лекари?