Наша бабка вечно затягивает одну и ту же песню. Другие вообще только на церковные поминальные праздники и навещают своих близких. И ничего, совесть их не заедает. А здесь, что она ворчит. Не полтора месяца, а даже месяца нет - и уже и забыли, и беспризорными они стали. Ещё этого несчастного Женьку Гроба приплела.

Решили полюбовно, назавтра она подъедет на конечную 15-го трамвая, я там её буду ждать, цветы заранее куплю, ну и рванём на кладбище.

– Баб, а у этого беспалого действительно фамилия - Гроб? Это же надо!

– Прозвище такое за ним, потому что в гробах спал.

Я только присела что-то перекусить, перед тем как упорхнуть из дома. Накануне познакомилась с парнем, и он свиданку мне назначил в Аркадии. Ложка выпала из рук прямо в тарелку, суп разбрызгался. Хорошо, что сидела за столом только в лифчике и трусах, а то бы платье испортила.

– Как в гробах? С покойниками, что ли?

– Зачем с покойниками, в новых гробах. Он там в конторе работал, сторожил и спал в гробах.

– Хохмил так, прикалывался?

– Хорошее прикалывание, жизнь у него такая везучая была.

Этого Женьку Гроба, как называла его моя бабушка, я впервые увидела на дедушкиных похоронах. Он шёл сзади оркестра, в руках футляр с видавшей виды скрипочкой, и, когда оркестр отдыхал, быстро доставал инструмент, укладывал себе на плечо и начинал пиликать. Была ли там какая-то отчётливая мелодия, мне понять сложно было, но все начинали ещё больше плакать. Смотреть, как он играет, не хватало никакой силы воли. Дело в том, что Женька был беспалым, а те несколько пальцев, которые уцелели, скрюченные, торчали в разные стороны. Как он только умудрялся удерживать смычок, заставлять его мягко скользить по струнам, одному богу было известно. В эти минуты в глазах его застывали слезы - видно, от боли в руках и в этих оставшихся скрюченных обрубках.

– Баб, а как он вообще играл, без рук?

– Как, как... Сердцем он играл, это оно рыдало, а не скрипка. Тебе, Олька, бог дал руки целые и всё остальное, а толку-то что? Закинула всё. За одно взялась, за другое - бросила, терпения не хватило. Пианино зачем тебе купили, только деньги выбросили? Даже на свой волейбол через пень колоду ходишь. Ерунду всякую тарабанишь, кому такое надо? Правду говорят: на всё божий дар нужно иметь. Вот ему этот дар достался, так люди не смогли ему этого простить. Искалечили, негодяи.

– Как искалечили?

– Так и искалечили. Сиротой он рос, из детдома в школу Столярского взяли, все говорили: большой талант. Может, еще один Ойстрах вырос бы или Грач. За этот талант его свои же ученики, которые постарше, избили. Позавидовали. И били, сволочи, ногами, специально только по рукам. Вот и ампутировали несчастному пальцы, а те, что уцелели, ты сама видела.

Я отставила в сторону суп, да он совсем остыл, пока слушала бабушку, и, забыв про свиданку, нового кавалера, ждущего меня у входа в Аркадию, расстроенная, прилегла на свое раскладное кресло. Лежала и представляла себе этого верного своей скрипочке обездоленного музыканта. Смутно выхватывала из памяти воспоминания о встрече с этим человеком. Как же я тогда не заметила, что он калека? Точно, это был он. Тогда памятник Ноночке, рано умершей младшей дочери моей бабушки, какая-то шпана, малолетки от нечего делать камнями забросала, разбили памятник. Когда мы прибежали, там играл этот человек, играл и плакал. И мы с бабушкой на два голоса заревели. Как будто бы нашу Ноночку второй раз хоронили.

– Баб! Этот Женька Гроб, стоило нам появиться, свою скрипочку быстро в футляр и как-то незаметно исчезал. Это ведь был он, да? Он ещё тогда в таком цилиндре чёрном ходил? Помнишь?

– Помню. Хорошо, что и ты помнишь.

– Баб, а родственники у него были, жена, дети?

– На всю жизнь у него лишь одна возлюбленная была - скрипка, с ней и похоронили.

– А как его фамилия, настоящая фамилия?

– Может, кто-то знал, я не знаю. Кликали его все - Женька Гроб. А зачем тебе его фамилия, в раю фамилию не спрашивают...

КОНЕЦ ШКОЛЕ - КОНЕЦ МУЧЕНИЯМ

С девятого класса нас отправили на практику на кондитерскую фабрику, благодаря чему быстрее сдружились с девочками, которые пришли к нам недавно. Их родителей-военных из-за границы перебросили на службу в Одессу. Сначала сколько гонора у них было, как они пренебрежительно относились к городу: что там ваша Одесса в сравнении с Германией или Венгрией. Мой дядька Леонид Павлович, когда я ему рассказала об этом, успокоил: не обращайте внимания, пусть не задаются, им там особо разгуляться не давали, торчали у себя в гарнизонах и не высовывались, а если и выпускали за ворота, то не часто, так что в Берлин или тот же Будапешт выбирались лишь по большим праздникам. Да и разве, Оля, сравнишь с чем-то нашу родную Одессу; дядька был большим патриотом города, даже когда ему предлагали генеральскую должность в Молдавии - отказался туда ехать.

Но постепенно этот взгляд свысока стал у полковничьих дочечек исчезать, а на фабрике и вовсе исчез. Все в одинаковых халатах и косынках, не отличишь, и к нашим одесским хохмам, выражениям и подначкам привыкли, сами охотно употребляли. На фабрике хвалили и ценили за умение работать, а какие у тебя оценки в школе или какие наряды, никого не волновало. А вот в школе всё было наоборот, учителя требовательны, но и сами выкладывались на уроках, старались, чтобы мы как можно глубже усвоили их предмет. Во всяком случае, в выпускном классе я налегла на учебу изо всех сил.