Первыми кавалерами этих малолеток стали курсантики из училища напротив школы, такие же молокососы, ещё и кубинцы вдобавок. Их детский лепет, кто как на кого посмотрел, что сказал, меня приводил к тошнотворному состоянию. У них не было никаких проблем, они просто были помешаны на своих чувствах, шмотках и гулянках. Больше их ничего не интересовало. Мне в этой компании было, если честно, неуютно. Первой любовью нашей Фатьки был мальчишка из моего класса и нашего двора, Гришка Бирюков. Он после восьмого класса ушёл из школы и поступил в мореходку. У него были большие карие глаза. «Олька, у вашего Дружка точно такие», - говорила она мне, и под этим предлогом заладилась к нам хаживать в гости, лезла к псине с поцелуями. Могла часами торчать на моём балконе, выжидая, когда пройдёт Гришка. Ну, что тут скажешь!

Наша беспородная дворняга вовсю пользовалась этой Фатимкиной привязанностью, из всех моих подружек он обожал ее больше всех. От ее почёсываний и ласковых слов пес млел и описывался от счастья. Он даже пытался по-собачьи говорить, из его глотки вылетали удивительные звуки. Вот такая бывает взаимная любовь. От меня он получал легкий нагоняй тряпкой по морде и, прижав жирное тело к полу, боком удирал под мамину кровать. Смеялись все, Лилька говорила, что у собаки тоже могут быть чувства, кто его знает? Только Рогатая считала, что это ку-ку и крутила пальчиком у виска. Я, между прочим, полностью с ней была солидарна.

Моя бабка всем подружкам отвешивала комплименты по их достоинствам. Фатимке с ее ярко выраженной кавказской внешностью и на удивление при такой внешности ангельским наивным характером она говорила: Фатимочка, вы такая величественная, прямо, как царица Тамара. А наша Олька шантрапа шантрапой рядом с вами.

Единственной из подружек бабка к Фатимке обращалась всегда на «вы». Помню, я уже училась в институте, ко мне заглянули девчонки из моей группы, так она тут же высказалась: они такие сбитые, такими рельсы можно забивать. Ты бы кушала, как они, тоже на человека стала бы похожа.

Совсем другое дело Лилька Гуревич. Когда бабка злилась на нее, то ограничивалась характеристикой из одного слова: глистоногая. Но всё же жалела Лильку. Подержит в дверях, пока она, заикаясь, выкакает:

– Олька когда придёт?

– А зачем она тебе?

Лилька долго собирается с ответом, бабка не выдерживает: кушать будешь? Заикания как не бывало, лишь утвердительное мотание головой, без слов.

– Только с одним условием, Олька в магазин выскочила, сейчас придет - и за уроки. Не дёргай ее, договорились?

Моей бабушке больше всех нравилась Светка Баранова. Когда она проходила мимо балкона, бабка всегда звала меня:

– Как она идёт, прямо, как раньше нас учили. Вся такая чистенькая, гордая. Со вкусом девушка. Весь наряд подобран, как на картинке. А ты ходишь, будто за тобой кто-то гонится. Голова впереди, задница сзади. Сколько раз учила, что девушка должна нести себя, как хрустальную бесценную вазу. Головку вниз не опускать, только глазками посмотреть и увидеть кончики сосков. Тогда и грудь красивая вырастет, и стан стройным будет.

– Баб, что ты сравниваешь? Забыла, что у Светки папа тоже в Германии служит, он все и шлет оттуда. А мне кто пришлет? Потаскали бы они картошки с мое, посмотрели бы тогда на их походочку.

Бабка здесь же ретировалась от окна, вздыхая, а я радовалась: очередную атаку успешно отразила.

В душе я немного завидовала, но сдерживалась, вида не подавала и, когда девчонки набегали на Лилькину квартиру с новыми тряпками, старалась сразу улизнуть. Не хотелось мне мерить чужие шубки, платья, шляпки. Они могли часами возиться с этими шмотками, меняться ими, потом намажутся, как чучела, и идут красоваться перед военными училищами. Женихов искать. Женихи все больше из Азии и Африки, дети разных народов. Сколько их - не сосчитать. Шныряют повсюду. Иногда на остановке черно, в трамвай сквозь строй этих курсантиков не пробиться, гулять едут. Когда же они учатся?

У нас с Галкой поджилки тряслись, когда они лезли познакомиться. Черт знает, что у них на уме. Рогатая сразу начинала энергично жестикулировать, в ход шел великий и могучий, благо обучились в нашем дворе. Действовало, дрейфливых загорелых кавалеров как ветром сдувало. А на страшилку вроде «я сейчас патруль позову» никакой реакции. Видимо, усвоили, что на нашей 6-й станции Фонтана сколько ни горлань, ни одна милиция не услышит.

Нет, мы лучше с Галкой и Танькой в своих задрипанных пальтишках мотанём в горсад или в другие злачные места, если холодно, в единственное кафе-мороженое на Дерибасовской. Там своё кодло, там собиралась настоящая одесская юная шпана, дети коммуналок и одесских трущоб с Молдаванки и Пересыпи. Никого не интересовало, кто твои родители и откуда ты сам. Главное, чтобы не выпендривался и не корчил из себя графа Монтекристо. Сколько у кого было денег, столько вынималось из карманов и сбрасывалось в общую кучу на кофе, фруктовое мороженое, поскольку оно стоило копейки, самое дешевое столовое вино, которое пили по очереди из горла. Здесь же крутились мальчики -форцари. У них всегда можно было купить жвачку, американские сигареты. Они демонстрировали заграничное шмотьё, которое нам было не по карману. И это были не тряпки соцлагеря, а настоящие Америка, Франция, Италия. По доброте душевной фарцовщики могли дать примерить клёвый прикид. Этого мы с Галкой не делали никогда. Самое большее, что себе позволяли, так это подобрать пустую пачку из-под «Мальборо» и напихать в неё дешевых отечественных сигарет. А потом с форсом доставать небрежно из портфеля или сумочки, якобы что-то ища. Разыгрывали на публике понты.

Часто, сдвинув несколько скамеек, просто сидели, болтали, травили анекдоты, а если кто приносил гитару, то под нее орали блатняк, особенно популярна почему-то была песня про девочек Марусю, Розу, Раю и примкнувшего к ним Костю - Костю шмаровоза. Шмаровозами были довольно симпатичные молодые люди, одетые по последнему писку моды. По импортным транзисторам ребята ловили клевую музыку. Турция через свои трансляторы вещала непрерывно, через море она долетала без помех. Наши глушилки вражьих радиостанций музыку не трогали, забивали речевой эфир, неважно, о чем они болтали, какую бы чушь ни несли. Да мы и не слушали и не понимали.