–  Есть тут где-нибудь боец?
– спросил Кузнецов, подойдя к колодцу и произнося заранее приготовленную фразу.
– Боец не проходил?

–  Чего?

Из глубины воротника, из щелочки меха чернели, с любопытством выглядывали глаза. Это был мальчик лет десяти, голосок нежно пищал, его детские пальцы в цыпках перебирали обледенелую жердь колодезного журавля.

–  Я спрашиваю, нет ли бойца у вас?
– повторил Кузнецов.
– Ищу товарища.

–  Сейчас никого нету, - бойко ответил мальчик из меховых недр огромного тулупа, обвисшего на нем до пят.
– А бойцов у нас много бувает. С эшелонов. Меняют. Ежели и у вас, дяденька, гимнастерка или куфайка, мамка раз выменяет. Иль мыло… Нету? А то мамка хлебу пекла…

–  Нет, - ответил Кузнецов.
– Я не менять. Я ищу товарища.

–  А исподнее?

–  Что?

–  Исподнее для себя мамка хотела. Ежели теплое… Разговор был.

–  Нет.

С поскрипыванием жерди мальчик вытащил ведро, полное тяжелой, как свинец, зимней колодезной воды; расплескивая воду, поставил на толстый от наростов льда край сруба, подхватил ведро, волоча полы тулупа по снегу, изогнувшись, понес к избе, сказал:

–  Прощевайте пока.
– И, красными пальцами отогнув бараний мех воротника, стрельнул черными глазами вбок.
– Не энтот ли товарищ ваш, дяденька! У Кайдалика был, у безногого.

–  Что? У какого Кайдалика?
– спросил Кузнецов и тут же увидел за плетнем крайней хаты старшего сержанта Уханова.

Уханов спускался по ступенькам крылечка к тропке, надевая шапку, лицо распарено, спокойно, сыто. Весь вид его говорил о том, что был он сейчас в уюте, в тепле и вот теперь на улицу прогуляться вышел.

–  А, лейтенант, боевой привет!
– крикнул Уханов с добродушной приветливостью и заулыбался.
– Каким образом здесь? Не меня ли ищешь? А я в окошко глянул, смотрю - свой!

Он подошел косолапой развалкой деревенского парня, лузгая тыквенные зерна, сплевывая шелуху, затем полез в карман ватника, протянул Кузнецову пригоршню крупных желтоватых семечек, сказал миролюбиво:

–  Поджаренные. Попробуй. Четыре кармана нагрузил. До Сталинграда хватит всем щелкать.
– И, взглянув в осерженные глаза Кузнецова, спросил вполусерьез: - Ты чего? Давай говори, лейтенант: в чем суть? Семечки-то держи…

–  Убери семечки!
– проговорил, бледнея, Кузнецов.
– Значит, сидел здесь в теплой хате и семечки грыз, когда «мессера» эшелон обстреливали? Кто разрешил тебе уйти из взвода? Знаешь, после этого кем тебя можно считать?

С лица Уханова смыло довольное выражение, лицо мгновенно утратило сытый вид деревенского парня, стало насмешливо-невозмутимым.

–  Ах, вон оно что-о?.. Так знай, лейтенант, во время налета я был там… Ползал на карачках возле колодца. В деревню забрел, потому что железнодорожник с разъезда, который со мной рядом ползал, сказал, что эшелон пока постоит… Давай не будем выяснять права!
– Уханов, усмехнувшись, разгрыз тыквенное семечко, выплюнул шелуху.
– Если вопросов нет, согласен на все. Считай: поймал дезертира. Но упаси Боже: подвести тебя не хотел, лейтенант!..

–  А ну пошли к эшелону! И брось свои семечки знаешь куда?
– обрезал Кузнецов.
– Пошли!

–  Пошли так пошли. Не будем ссориться, лейтенант.

То, что он не сдержал себя при виде невозмутимого спокойствия Уханова, которому, должно быть, на все было наплевать, и то, что не мог понять этого спокойствия к тому, что не было безразлично ему, особенно злило Кузнецова, и, сбиваясь на неприятный самому тон, он договорил:

–  Надо думать в конце концов, черт подери! В батареях поверка личного состава, на следующей станции, наверно, выгружаться будем, а командира орудия нет!.. Как это приказываешь расценивать?..

–  Если что, лейтенант, вину беру на себя: в деревне мыло на семечки менял. Ни хрена. Обойдется. Дальше фронта не пошлют, больше пули не дадут, - ответил Уханов и, шагая, на подъеме из балки поглядел назад - на блистающие верхи крыш, на леденцовые окна под опущенными ветлами, на синие тени дымов над сугробами, сказал: - Просто чудо деревушка! И девки до дьявола красивые - не то украинки, не то казачки. Одна вошла, брови стрелочки, глаза голубые, не ходит, а пишет… Что это, лейтенант, никак, наши «ястребки» появились?
– добавил Уханов, задрав голову и сощуривая светлые нестеснительные глаза.
– Нет, наверняка здесь выгружаться будем. Смотри ты, как охраняют!

Низкое зимнее солнце белым диском висело в степи над длинно растянутым на путях воинским эшелоном с отцепленным паровозом, над серыми построениями солдат. А высоко над степью, над догорающими в тупике пульманами, купаясь в морозной синеве, то ввинчивалась в зенит неба, то падала на тонкие серебристые плоскости пара наших «ястребков», патрулируя эшелон.

–  Бегом к вагону!
– скомандовал Кузнецов.

–  Бат-тарея-а! Выгружайсь! Орудия с платформы! Лошадей выводи!