«Нет, сейчас у них кончатся патроны, - стал внушать себе Кузнецов.
– Сейчас кончатся…»

Но истребители сделали разворот и снова на бреющем пошли вдоль эшелона.

–  Санита-ар! Сестра-а!
– донесся крик со стороны горящих вагонов, и фигурки хаотично заметались там, волоча кого-то по снегу.

–  Меня, - сказала Зоя и вскочила, оглядываясь на раскрытые двери вагона, на воткнутый в сугроб пулемет.
– Кузнецов, где же Дроздовский? Я иду. Скажите ему, что я туда…

Он не имел права ее остановить, а она, придерживая сумку, быстрыми шагами пошла, потом побежала по степи в направлении пожара, исчезла за сугробами.

–  Кузнецов!.. Ты?

Лейтенант Дроздовский прыжками подбежал от вагона, упал возле пулемета, вставил в зажимы новый диск. Тонкое бледное его лицо было зло заострено.

–  Что делают, сволочи! Где Зоя?

–  Кого-то ранило впереди, - ответил Кузнецов, плотнее вжимая пулеметные сошки в твердый наст снега.
– Опять сюда идут…

–  Подлюки… Где Зоя, я спрашиваю?
– крикнул Дроздовский, плечом припадая к пулемету, и, по мере того как один за другим пикировали «мессершмитты», глаза его суживались, зрачки черными точками леденели в прозрачной синеве.

Зенитное орудие в конце эшелона смолкло.

Дроздовский ударил длинной очередью по засверкавшему над головами вытянутому металлическому корпусу первого истребителя и не отпускал палец со спускового крючка до той секунды, пока слепящим лезвием бритвы не мелькнул фюзеляж последнего самолета.

–  Попал ведь!
– выкрикнул Дроздовский сдавленно.
– Видел, Кузнецов? Попал ведь я!.. Не мог я не попасть!..

А истребители уже неслись над степью, пропарывая воздух крупнокалиберными пулеметами, и огненные пики трасс будто поддевали остриями распростертые на снегу тела людей, переворачивали их в винтообразных белых завертях. Несколько солдат из соседних батарей, не выдержав расстрела с воздуха, вскочили, заметались под истребителями, бросаясь в разные стороны. Потом один упал, пополз и замер, вытянув вперед руки. Другой бежал зигзагообразно, дико оглядываясь то вправо, то влево, а трассы с пикирующего «мессершмитта» настигали его наискосок сверху и раскаленной проволокой прошли сквозь него, солдат покатился по снегу, крестообразно взмахивая руками, и тоже замер; ватник дымился на нем.

–  Глупо! Глупо! Перед самым фронтом!..
– кричал Дроздовский, вырывая из зажимов пустой диск.

Кузнецов, встав на колени, скомандовал в сторону ползающих по степи солдат:

–  Не бегать! Никому не бегать, лежать!..

И тут же услышал свою команду, в полную силу ворвавшуюся в оглушительную тишину. Не стучали пулеметы. Не давил на голову рев входящих в пике самолетов. Он понял - все кончилось…

Вонзаясь в синее морозное небо, истребители с тонким свистом уходили на юго-запад, а из-за сугробов неуверенно вставали солдаты, отряхивая снег с шинелей, глядя на пылающие вагоны, медленно шли к эшелону, счищали снег с оружия. Сержант Нечаев со сбитой набок морской пряжкой отряхивал шапку о колено (глянцевито-черные волосы растрепались), смеялся насильственным смешком, скашивая с красными прожилками белки на лейтенанта Давлатяна, командира второго взвода, угловатого, щуплого, большеглазого мальчика. Давлатян сконфуженно улыбался, но его брови неумело пытались хмуриться.

–  И вы со снегом целовались, а, товарищ лейтенант?
– ненатурально бодро говорил Нечаев.
– Ныряли в сугроб, как японский пловец! Дали они нам прикурить! Побрили они нас, братишки. Покопали мы мордами степь!
– И, завидев стоящего с пулеметом лейтенанта Дроздовского, ядовито добавил: - Поползали, ха-ха!

–  Чего в-вы так… никак, хохочете, Нечаев? Я н-не понимаю, - чуть запинаясь, проговорил Давлатян.
– Что такое с вами?

–  А вы с жизнью, никак, простились, товарищ лейтенант?
– залился булькающим смешком Нечаев.
– Конец, думали?

Командир взвода управления старшина Голованов, гигантского роста, нелюдимого вида парень с автоматом на покатой груди, шедший за Нечаевым, мрачновато одернул его:

–  Говоришь несуразно, морячок.

Потом Кузнецов увидел робко и разбито ковыляющего Чибисова и рядом виноватого Касымова, обтиравшего круглые потные скулы рукавом шинели, замкнутое, смятое стыдом лицо пожилого наводчика Евстигнеева, который весь был вывалян в снегу. И в душе Кузнецова подымалось что-то душное, горькое, похожее на злость за унизительные минуты всеобщей беспомощности, за то, что сейчас их всех заставили пережить отвратительный страх смерти.

–  Проверить наличие людей!
– донеслось издали.
– Батареям произвести поверку!

И Дроздовский подал команду:

–  Командиры взводов, построить расчеты!

–  Взвод управления, становись!
– рокотнул старшина Голованов.

–  Первый взвод, стано-вись!
– подхватил Кузнецов.

–  В-второй взво-од… - по-училищному запел лейтенант Давлатян.
– Строиться-а!..

Солдаты, не остывшие после опасности, возбужденные, отряхиваясь, подтягивая сползшие ремни, занимали свои места без обычных разговоров: все глядели в южную сторону неба, а там было уже неправдоподобно светло и чисто.

Едва взвод был построен, Кузнецов, обежав глазами орудийные расчеты, наткнулся взглядом на наводчика Нечаева, нервно мявшегося на правом фланге, где должен был стоять командир первого орудия. Старшего сержанта Уханова в строю не было.

–  Где Уханов?
– обеспокоенно спросил Кузнецов.
– Во время налета вы его видели, Нечаев?

–  Сам кумекаю, товарищ лейтенант, где бы ему быть, - шепотом ответил Нечаев.
– На завтрак к старшине ходил. Может, там еще отирается…

–  До сих пор у старшины?
– усомнился Кузнецов и прошел перед взводом.
– Кто видел Уханова во время налета? Кто-нибудь видел?