–  А почемуй-то Чибисов? Этот не в ту сторону еще лупанет!
– сказал кто-то, сомнительно хохотнув.
– Ориентиры знает?

–  Замолол Емеля! Соображай!

–  Нет, я и говорю: прямо ловит команду в тыл!

Однако Чибисов взял ломик, вскарабкался на бруствер, молча заковылял к орудию за котелками.

–  Хитер мужик, аж пробы негде ставить, - опять хохотнул кто-то.
– Работать - волос не ворохнется, жрать - вся голова трясется!

–  Чего напали? Сами пить не хотите? Что, Чибисов жену у вас увел, никак? Он мужик старательный, мухи не обидит! Зашумели!

–  Ша, славяне!
– прикрикнул Уханов.
– Не трогать мне Чибисова! А ты лучше про лошадей, Рубин, соображай, это для тебя поинтересней! Перекура не было! Долби, иначе он нас тут, как клопов, передавит! Или повторить?

Все вновь заработали на огневой - заскрежетали лопатами, с тупой однообразностью забили кирками в звеневший грунт. Кузнецов поднял с земли свою кирку, но тут же выпустил ее и вышел на бруствер, глядя на свет зарева левее редких и темных домов пустой станицы, вмерзшей в синеватость ночи.

–  Подойди, Уханов, - сказал Кузнецов.
– Слышишь что-нибудь?

–  А что, лейтенант?

–  Послушай…

Тишина странная, почти мертвенная, широкими волнами распространялась от зарева - ни гула, ни единого орудийного раската не доносилось оттуда. В этом непонятном наступившем безмолвии громче и четче стали выделяться звуки лопат, кирок, отдаленные голоса пехотинцев, окапывающихся в степи, и подвывание артиллерийских машин на высотах сзади - на том берегу, где занимала оборону дивизия.

–  Кажется, затихло, - проговорил Кузнецов.
– Или остановили, или немцы прорвали…

–  А справа?
– спросил Уханов.
– Тоже что-то…

Далеко по горизонту, правее зарева, прямо над крышами южнобережной части станицы, прорезалось второе сегментное свечение в небе и беззвучно вспыхивали круглыми зарницами, снизу упираясь в низкие облака, скользящие красноватые светы. Но и там стояло тяжелое безмолвие.

–  Похоже на ракеты, - сказал Кузнецов.

–  Похоже, - согласился Уханов.
– Вроде прорвали. Правее. Прямо перед нами. Вовсю жмут к Сталинграду, лейтенант. Вот что ясно. Хотят своих из колечка вырвать. И снова крылышки расправить.

–  Пожалуй.

Кто-то сказал за спиной с веселым удивлением:

–  Братцы, а чего так тихо стало? Отошел, никак, немец? Небо осветил, а тихо! Стало, передумал прорываться? Понимаешь, нет?

–  Ну, прямо, «отошел»…

–  Криво! Может, пораскидали генералы у Гитлера мозгами, решили: отменить пока!

–  Вот он те даст «пораскидали мозгами», пуговиц не соберешь!
– заключил въедливо-злой голос.
– На ширинке ни одной не останется!

–  Р-работай, кореши, долби, зубами вгрызайся!.. Дав-вай!..

Кузнецов и Уханов помолчали, слыша на берегу переговоры людей, участившееся дыхание: острия кирок с наковальным звоном тюкали в железную землю, на которую наступала эта пугающе огромная тишина, раздвинувшаяся по всему небу на юге. Уханов спросил не без раздумчивого угадывания:

–  Далеко они? Как, лейтенант? Час? Два? А?

–  А кто это знает!
– ответил Кузнецов и опустил корябнувший мокрую шею воротник шинели: озноб не проходил, морозящей ледяной паутиной облепливал спину, во рту по-прежнему было сухо и горячо.
– Окапываться нужно как бешеным. Все равно! Час или два - все равно!

Снова помолчали. А безмолвие горизонта охватывало, заполняло степь, зловеще ползло и ползло на батарею от двух зарев, зажженных в черноте ночи. И постепенно начали сникать, обрываться, притухать голоса солдат на огневых; тишина эта стала угнетать всех…

–  Одно бы еще… - Уханов поглядел на Кузнецова, запахнул ватник.
– Одно бы еще сделал. Из нашего старшины и повара душу бы с дерьмом вытряс своими руками. Где жратва? Попробуй кто-нибудь из расчета на сутки отстать - отдали бы под суд как дезертира! А поварам и старшинам ни хрена!
– И Уханов, переваливаясь косолапо, сошел на орудийную площадку, где с хрипом, с выдохами вгрызались кирками в грунт солдаты, выбрасывали отколотые земляные комья на бруствер.

–  Работа солдата - как колесо, братцы, без начала, без конца!
– послышался снизу голос Уханова.
– Крути колесо, славяне, в рай попадем!

–  Где Чибисов? Пришел с водой Чибисов?
– спросил Кузнецов, томимый непроходящей сухостью во рту, думая с отвращением, что придется глотать этот неприятно пресный, леденящий горло снег.

–  А может, пленный-то в тыл рванул?
– язвительно загудел из ровика ездовой Рубин.
– Чешет назад, и котелки в кюветы побросал. А че ему? Ты че задышал. Сергуненков? Может, обратно слезу пустишь?