–  Слушай, лейтенант, что-то они маракуют, - холодком задышал Уханов в ухо Кузнецова.
– Понять не могу. Что будем делать?.. У меня полный диск, целехонький. Автомат работает, как часики.
– И в полутьме глаза Уханова ртутно скользнули по лицу Кузнецова.
– Подпустим малость - и срежем к ядреной матери всех! Их вроде человек десять.

–  Не стрелять!
– Кузнецов предупреждающе отвел руку Уханова с автоматом.
– Подожди! Смотри, что они делают… Или санитары, или похоронная команда. Кажется, своих собирают…

Снова слабенько посигналил в степи перед балкой загороженный чем-то огонек, приглушенно заработал мотор, и прямоугольная тень машины, поскрипывая гусеницами, поползла по вершине бугра влево, остановилась; неясные фигуры замаячили впереди бесшумно, цепочкой понесли что-то к машине, стали грузить в нее.

Облокотясь на гусеницу, Уханов смотрел в степь и одновременно дыханием согревал ладони.

–  Похоже, фрицевские помощники смерти. Своих собирают, - уже без сомнения проговорил он и спросил: - Ну и что будем делать, лейтенант?

Кузнецов, хмурясь, прислушивался: ни мотора, ни голосов не стало слышно. До машины и немцев было метров триста.

–  Нет, не стрелять, - не очень убежденно повторил Кузнецов и добавил: - Санитары или похоронщики - не танки. Пусть собирают.
– Он помолчал, раздумывая.
– Черт с ними! Не будем начинать бой раньше времени. Пошли к орудию.

–  Напрасно! Не подозревают фрицы, что мы с тобой тут. Две очереди - и конец! Позиция у нас прекрасная. Как, а? Лупанем?
– сказал Уханов и сощурился.
– Чтоб не ползали…

–  А я сказал, не будем открывать огонь по похоронщикам, ясно? Ухлопаешь двух - и что, бой выиграешь, что ли? Нам и без того патронов не хватит. Думаешь, все кончилось? Посмотри туда. Вон туда, в станицу. И еще за спину!

–  Ну, не агитируй, лейтенант…

Выдернув рукавицы из-за пазухи, Уханов даже не глянул туда, куда указал Кузнецов, - ни в сторону полусожженной южнобережной части станицы впереди и справа, ни в сторону северного берега, тоже занятого немцами, - надел рукавицы, примирительно сказал:

–  Ладно, принято. Трофеи видел, нет?
– Он похлопал по широкому ремню с двумя парабеллумами, опоясавшему ватник, подхватил круглый чемоданчик с земли.
– В разбитом транспортере взял. Раскрыл - копченой колбасой пахнет. Совсем не помешает. А это тебе, лейтенант… за храбрость. Держи подарок от командира орудия.

Уханов расстегнул ремень, сдергивая с него массивную глянцевитую кобуру с парабеллумом, но Кузнецов остановил его:

–  Отдашь кому-нибудь в расчете. У меня есть. Трофеи, знаешь, тыловым писарям дарят. Ну, пошли. Уханов усмехнулся:

–  Ей-Богу, до сегодня считал: мимоза ты, интеллигентик… Даже иногда краснеешь, похоже. А ты, брат, коленкор рвешь! Откуда такие дровишки? Десять кончил? И все?

–  Повторяешься, Уханов. Надоело. Биографию рассказать?

–  А ты ответь: десять кончил? Или из института? В училище в разных батареях были, издали тебя видел.

–  Десять кончил. Но и ты, кажется…

–  Не-ет, лейтенант, семь классов, остальные - коридор. Похоже, года на три я старше.

–  То есть?

–  Ушел из школы. Начитался Ната Пинкертона и Шерлока Холмса - и повезло, работал в уголовном розыске в Ленинграде. Родной дядя помог, он там тоже работал. В общем, веселая была жизнь. Вот этот зуб мне в одной малине при налете выбили.

–  Вижу, веселая жизнь.

–  Не удивляйся. Редкая профессия. Имел дело с блатниками, ворами и прочей швалью. Для тебя это темный лес. Ходил по острию ножа, но нравилось. Ты эту жизнь не знаешь.

–  Не знаю. Что у тебя стряслось в училище? Почему не присвоили звания?

Уханов засмеялся.

–  Хочешь - верь, хочешь - не верь, перед выпуском ушел в самоволку, а возвращался - и наткнулся на командира дивизиона. Нос к носу. Знакомо окно в первом гальюне возле проходной? Только влез в форточку, а майор передо мной, как лист перед травой, орлом на толчке сидит…

–  Угораздило тебя уйти в самоволку перед выпуском!

–  Это уж детский вопрос, лейтенант. Было дело - кончено. Но уразумел, в чем комедия? Всунулся я в окно и, вместо того чтобы сразу деру дать, смеху сдержать не смог при виде майора в таком откровенном положении. Вылупил он на меня глаза, а я стою перед ним дурак дураком, и смех разрывает, ничего не могу с собой поделать. Стою на подоконнике - и ржу идиотом. Потом, конечно, крик и гром, поднял из горизонтального состояния Дроздовского, образцового во всех смыслах помкомвзвода, - и шагом марш на гауптвахту. Веришь, нет?