Шрифт:
– Нет.
– Ну, это - дело хозяйское, - сказал Уханов, и передний стальной зуб его померцал открытой улыбкой.
На северном берегу, где постепенно угасало, бледнело зарево, прогремело подряд несколько выстрелов, следом зашлась немецкая автоматная очередь - и все смолкло. В ответ с южного берега ни звука.
– Откуда еще стрельба?
– насторожился Кузнецов и, помолчав, спросил: - Скажи, что ты думаешь о Дроздовском? Действительно, был образцовым помкомвзвода…
– Выправка у него, лейтенант, как у Бога. Исполнительный и умный мальчик. А почему спросил? Что у тебя с ним?
Сильный ветер причесывал, трепал около ног сухие, жесткие стебли травы, дул в спину из степи от холмов, где работала похоронная команда. Кузнецов, замерзая, хмуро поднял воротник.
– Знаешь, как погиб Сергуненков? Глупо! Идиотски! Думать об этом не могу! Забыть не могу!
– А именно?
– Дроздовский прибежал к орудию, когда уже самоходка разбила накатник, и приказал ему гранатой уничтожить самоходку. Понимаешь, гранатой! А метров сто пятьдесят по открытой местности ползти надо было. Ну, и пулеметом, как мишень, скосило…
– Яс-сно! Гранатами воевать вздумал, мальчик! Хотел бы я знать, что могла сделать эта пукалка. Гусеницу чуть ущипнуть! Стой, лейтенант, прихватим снаряды…
Они задержались на бывшей огневой Чубарикова, и здесь опять густо и внятно дохнуло на них горелым металлом и повеяло тоской, гибелью, смертным одиночеством от однообразно-унылого дребезжания на ветру искореженного орудийного щита под вздыбленной лапой гусеницы, от неподвижной громады танка, от одинокой лопаты, воткнутой в бугор там, где в нише похоронен был подносчик снарядов, которого они так и не опознали по лицу. Снежная крупа намела здесь белые островки, но еще не прикрыла черную наготу земли, разверстую зияющими провалами. Из-за поднятого воротника Кузнецов смотрел на скольжение поземки по раздавленной станине, увидел неправдоподобно четкие свежие следы, оставленные валенками Уханова вокруг этой ниши, в тех местах, где нанесло уже снег, и поразился равнодушной, беспощадной белизне.
Уханов с кряканьем вскинул на спину ящик со снарядами. Молча пошли к орудию.
Глава девятнадцатая
Возле орудия послышался испуганный оклик из ровика:
– Стой, кто ходит? Стрелять буду!..
– Жарь, только сразу, - насмешливо отозвался Уханов и сбросил с плеч снарядный ящик между станинами орудия.
– А кричать надо, Чибисов, следующим образом: «Стой, кто идет?» И покрепче рявкать, чтоб коленки замандражировали. А ну-ка, голосни еще разик!
– Не могу я… Не могу, товарищ сержант… стреляют, они стреляют, - оправдываясь, забормотал из ровика Чибисов жалким, всхлипывающим голосом.
– Прикуривал давеча, зажег, а над головой - свись - и в бруствер. Ка-ак они пульнули из автомата!..
– Откуда? Где стреляют?
– строго спросил Кузнецов, не видя Чибисова и подходя к ровику.
Одиноко темнело на огневой, словно бы давно брошенное расчетом, орудие, прикрытое чьей-то хлопающей на ветру плащ-палаткой, груда стреляных гильз меж раздвинутых станин, снежок в земляных морщинах брустверов - все показалось одичалым, лиловатым от близкого зарева на том берегу. А этот как озябший от холода голос Чибисова выборматывал из темноты:
– Пригнулись бы вы, пригнулись… заметил он орудие, бьет…
Чибисов не вылезал из ровика, был не виден в нем, сливался с его краями, и Кузнецов проговорил с раздраженной командной интонацией:
– Что вы, как крот, зарылись в землю, Чибисов? В стереотрубу вас не увидишь! Выйдите сюда. Где Нечаев?
Но было отчего-то стыдно и неловко после своей грубоватой команды смотреть, как завозился в ровике Чибисов, как выполз он боком на огневую и ныряюще пригнулся, сев на станину, с предосторожностью озираясь на противоположный берег; кургузая шинель топорщилась колоколом, выглядывало из подшлемника треугольное, приготовленное к опасности, небритое личико; карабин держал будто палку. «Странно, каким образом перенес он этот бой?
– подумал Кузнецов, припомнив Чибисова во время бомбежки, когда упал он, а мыши с писком прыгали на его спину из нор под бровкой ровика, стесанной осколком.
– Что он тогда говорил? А, да… "Дети, ведь дети у меня".
– Наблюдаю я, товарищ лейтенант. А Нечаев в землянке… там они… Санинструктор туда пришла, Зоя… Рубин еще, ездовой. Чего-то они говорят. А тут с того берега стреляют… Кресалом чиркнул, а пуля - свись в бруствер. Нагнулись бы, не ровен час…
– Откуда стреляют? Из какого именно места?
– спросил Кузнецов.
– С того берега, товарищ лейтенант. Близенько они в домах сидят, орудие наше видят…
Это несмелое, заискивающее объяснение Чибисова, его маленькое, в неопрятной щетине личико, оборачиваемое то к нему, то к Уханову, это его какое-то глупое или мудрое беспокойство, его предупреждение - казались чуждыми, из другой жизни, и не было прежней жалости к Чибисову.
– Снайперов заметили на том берегу, а перед носом ничего не видите, - раздраженно сказал Кузнецов.
– Наблюдатель называется!
– А?
– весь подался на станине, всполошился Чибисов.
– О чем говорите, товарищ лейтенант?
– Наблюдайте повнимательнее за холмами - там немецкая санитарная машина. Убитых собирают. Не все время в тыл смотрите, но и вперед. Из-под носа немцы орудие утащат. Поняли?
– Насчет снайперов сейчас проверим, что тебе мерещится, Чибисов, - сказал Уханов и, подождав, неторопливо и добродушно приказал: - Примись за бруствер, лейтенант. Чибисов, ныряй в ровик. В момент, ну! На огонек, говоришь, с того берега стреляют? Проверим.