– Она что, считает, что у меня одна извилина, да?

– Да, нет, – ласково морщился Норин брат, – просто у нее другие интересы. Не шмоточные.

– Да? А у меня, значит, шмоточные?

Рауль даже заерзал на месте:

– В том смысле, что ты красотка, а ей не дано. Очки, спецхран, неправильные латинские глаголы. А ты цветешь, тебя преступно содержать в обычном магазинном тряпье. Повторяю, ты красотка.

– Я отличница! – С вызовом сказала Лариса, что было почти правдой: она сдала сессию всего с одной четверкой.

При этом, что касается обедов, Нора не играла в глупую гордость. Лопала, что подают, и просила добавки.

Лариса между тем, по большому счету, была спокойна. Рауль не заводил разговоров о том, что неплохо бы им было оформить их отношения, но она и не настаивала. Слишком уж было ясно, до какой степени молодой фарцовщик запал, он и дня не может прожить без привычных приключений в кровати. Лариса даже жалела его, оттягивая момент такого разговора, воображая себя анакондой, уже подползшей вплотную к беззащитному кролику. Пусть пока дохрумкает последнюю морковку.

Но пыталась – очень осторожно – выяснить у Рауля, как его родственники относятся к ней. Несмотря на всю уверенность в своих ценных качествах и в том, что Рауль прочно приторочен к ее крепкому бедру, она была снедаема тихим любопытством: как ее оценивают? кем она кажется этим двум женщинам? Скорей всего, они восхищены ее чистоплотностью и кулинарной изобретательностью. Рауль почти пропускал эти вопросы мимо сознания, стараясь показать, что все нормально и нечего беспокоиться о таких чепуховых мелочах. Охотно соглашался признать, что «жрачка теперь у нас – во!» – он поднимал большой палец. Пару раз цитировал Нору на ее счет: «Она приехала в Москву, чтобы ее прибрать», это выглядело как шутка, вроде бы и дружелюбная, хотя и с каким-то не до конца понятным оттенком.

– Я могу больше не брать тряпку в руки.

– Да нет, нет, убирайся, если хочешь и сколько хочешь.

Лариса остолбенела: все вдруг стало выглядеть так, что она борется за право бегать по квартире с веником. Не осчастливливает, а набивается. Дальнейшие разбирательства по этому поводу Руля норовил прекратить с помощью напористых поцелуев и увлекал ее в сторону койки, где сглаживались сами собою неудобства быта.

Однажды Лариса влетела в комнату с решительным лицом:

– Слушай, Рулик, Нора какая-то совсем странная.

– А что такое?

– Я к ней, а она даже как бы и не заметила меня. Я понимаю, что я здесь никто… – Лариса решила использовать удобный плацдарм перенесенного оскорбления для атаки на стену загадочного молчания Рауля, за которой он прятал карту своих планов их общего будущего. Сегодня не отвертится!

– Оставь ее в покое.

– Ах, вот ты так со мной заговорил?!

– Лара, у Норы неприятности.

– И это повод…

Рауль закрыл глаза и медленно втянул воздух:

– Послушай, у Норы неприятности.

– Какие?

– Не может получить отзыв на свой диплом. Или реферат, я не помню.

Лариса поняла, что разговор на важную для нее тему сегодня не состоится.

– Почему не может?

Рауль хмыкнул с мрачно-иронической улыбкой:

– Еврейское счастье.

– Я не понимаю.

– Да я и сам не понимаю, за что нам все это и столько лет.

Лариса продолжала на него смотреть непонимающе.

– Заболел дядя Иван Иванович, никогда не болел, а тут заболел – инсульт. Невменяем. Писать отзыв должен Шамарин, зам. А он, видишь ли, Ларчик, известный ксеноглот.

– Кто?

– Ну-у, жидоед. Дальше объяснять?

Лариса подумала и сказала, да, объяснять.

Из короткой лекции Рауля ей стало известно, что все командные высоты в русской академической науке, и не только в ней, захвачены патологическими антисемитами, людьми бездарными и мстительными. Они сами не способны к шевелению мозгами и ненавидят всех, кто к этому способен. Такому крупному авторитету, как «раковая шейка», они повредить были не очень в состоянии, хотя тоже, надо сказать, пытались, «он всегда был им слишком нужен, кто-то ведь должен был сочинять им новые бомбы и ракеты, у самих-то башки не хватает». Все время дергались – что делать с академиком Янтаревым? То посадят, то с помпой выпускают. Теперь он хворый, ушел от дел. Но гадить продолжают, теперь опосредованно, отыгрываются на родственниках.

– На тебе тоже отыгрывались?

Рауль очень внимательно посмотрел на предмет своего горячего обожания. И тихо сказал:

– Нет, я ушел из аспирантуры сам. Надоело жить на копейки.

Лариса сидела в задумчивости, мяла в руках мокрую тряпку. В душе у нее шевельнулось какое-то неприятное, мутное воспоминание. Да, эта бредовая история с белорусским национализмом. Ей казалось, что она вместе со всем прошлым закатана в асфальт надежного презрения к сварочному поэту. А теперь она выползает в академической ермолке.