Посередине стояла толпа бутылок, припорошенных пылью. Если бы Ларисе довелось до того побывать в Китае и посмотреть на парад знаменитых терракотовых воинов, она бы заметила, что бутылочный парад его очень напоминает. Все бутылки были одинаковыми – из-под вина, емкостью 0,7 литра – и стояли стройными рядами.

– Форма борьбы с хаосом, – пояснил Рауль, поймав ее взгляд.

Вся остальная жизнь мастерской располагалась как бы на отшибе по отношению к выстроенному стеклу. В темноте под лестницей, ведущей на антресоли, несколько старых, обитых железными полосами сундуков со страшными амбарными замками. Между ними медные длинногорлые кувшины, и глиняные, и полуразбитые, и пара прялок, и многочисленные вещи непонятного предназначения. У противоположной стены разложенный диван-кровать с комком окаменевшего белья посередине. Стул, покрытый, как попоной, громадным пиджаком. Пол, где не был занят бутылками, был разнообразно нечист. Окна какие-то несчастные, во дворе было так мало света, что им нечего было пропускать сквозь себя. На подоконниках маленькие свалки хлама: кисти, куски грязного картона, выдавленные, истерически выгнувшиеся тюбики – может, все-таки хозяин художник?

На выгороженной в углу кухне железная раковина в разводах масляной краски. Из крана вдруг упала капля, увесистая, как официальное приветствие.

– Здесь бардак не то что на Староконюшенном.

– Н-да.

– И я должна все тут отмыть?

– Ну, не все…

– А что, если их сдать?

– Что, что, что? – замельчил Рауль.

– Сдать эти бутылки, там рублей на сорок.

Рухнув на спину и чихнув от поднятой пыли, Руля сказал с расслабленным смешком:

– Если хочешь, чтобы тебя сдали в поликлинику для опытов, давай.

Это были годы популярности почтальона Печкина и кота Матроскина, они заменили в некотором смысле в качестве всенародного цитатника Ильфа и Петрова.

Лариса посмотрела на стоявший у дивана стул. Он страдал под наплывом лавинообразного пиджака, карманы которого лежали горизонтально на пыльному полу.

– А когда он придет?

– А кто его знает!

Лариса почувствовала себя сказочной девочкой в сказочной берлоге. А кто сидел на моем стуле? А кто смеялся над моими бутылками? А кто трахался на моем диване?!

– Ты бы помирился с мамой.

– Когда она помирится с тобой. – Рауль прыгал на одной ноге, возвращаясь в штаны.

– Как же она со мной помирится, если мы не будем видеться?

– Приберись здесь. Хотя бы чуть-чуть. Вот возьми. Магазин в этом же доме, с другой стороны. Пару пива.

– Когда ты придешь?

– Приду, приду.

Уже через полчаса после его ухода на Ларису обрушилось понимание – он никогда не придет! Ей стало страшно и страшно тоскливо. Ей бы надо было по характеру разъяриться, но она вдруг почувствовала себя обессиленной, брошенной, забытой, как этот комок серого белья. Чья-то многократная, скомканная страсть, навсегда заброшенная. Все в прошлом! Ей вспомнилась старая картина с разлагающейся от старости старухой. Нет, комок белья был страшней.

Он не придет.

Зачем же просил прибраться? Смягчил удар. Бросание провинциалки – вот картина!

Прибираться! Здесь?!

Унылый храм хлама. Непобедимая, изначальная грязь. Здесь никогда не было чисто и светло. Любой предмет, попадая сюда, немного погибает, теряет большую часть цвета и смысла. Люди как будто тратятся невидимой молью, подумирают.

Лариса решила, что ничего она здесь делать не будет. С таким же успехом можно было бы драить двор зубною щеткой.

Лариса резко вскочила на ноги с дивана, который качнулся как лодка бедного быта.

И тут же в призрачной атмосфере мастерской нехорошо потемнело. Потемнело в глазах? Нет, хуже! Лариса с ужасом посмотрела в когда-то всего лишь пыльное окошко и увидела там очертания огромной фигуры с огромной головой. Фигура чуть наклонилась, пытаясь рассмотреть, что происходит в мастерской. Ларисе захотелось исчезнуть или хотя бы спрятаться. Опять вернулось – кто тосковал в моей мастерской?! Она готова была даже скрыться в прошлом, замотавшись в тот самый бельевой комок.

Не поможет!

Сейчас он войдет.

Огромная кисть грюкнула костяшками в дребезжащее стекло.

– Эй, Рыба, принимай гостей!

Гости?! Ларисе не стало легче, просто, значит, предстоит другой вид испытания.

Ввалились втроем. Двое бородатых по краям, а посреди всего лишь усатый. Бородачи, лет по двадцать пять парни, а то и старше, центральный – совсем мальчишка. Если бы Лариса была в этот момент способна к ассоциативному мышлению, она бы про себя обязательно сказала, что один бородач, длинноволосый и буйнобородый, очень похож на Карла Маркса, а второй, с аккуратно подстриженными волосами на голове и лице, на Энгельса. Только зачем они поставили между собою хохляцкого парубка?

– Хозяйка грязной дыры! – закричал Маркс, преодолев секундное смущение и шумно продвигаясь внутрь. – А где Рыба?

Лариса не знала, что он произнес это слово с большой буквы, и осторожно пожала плечами.

– Ты кто?

Она не знала ответа на этот вопрос и опять пожала плечами.

– Тогда помогай! – скаля отличные зубы в глубине волосатой пещеры, кричал Маркс. Энгельс и парубок вели себя скромнее, по ним было видно, что они все же чувствуют себя гостями.