Шаги были уже за ближайшим поворотом.

Поставила чемоданы внутрь квартиры, слегка толкнув колесное кресло, так что академик обратился взглядом во тьму внутреннюю своего идиотского дома.

Захлопнула дверь.

Вниз отправилась ногами. Как бы убеждаясь при каждом шаге, что сохранилась как личность.

На секунду вспыхнуло желание вернуться и все же наскандалить.

Пожалела о чемоданах как о зря потраченной причине для визита.

И тут же навалилось мрачное бессилие.

Укатали-таки сивку московские горки.

Лучшая, хоть и меньшая часть богатства была сдана по дороге в отдельной сумке в камеру хранения на Ленинградском вокзале.

Да о чем жалеть, сюда она ни ногой.

Хватит!

Хватит!

Навсегда хватит!

Консьержка закрыла форточку своей клетушки, чтобы не видеть, как она будет уходить.

Выйдя на крыльцо, Лариса пожалела, что бросила курить. Сейчас бы сигарету и пощелкать зажигалкой, прищурив глаз.

Ладно, просто постоим, вдыхая мощный морозный воздух. На нем выращивают настоящих снежных королев. Унять дрожь в ногах. В арке скрипнули тормоза, двор вспыхнул. Хлопнула дверь. Двор погас. Кто-то, мелко хрустя снежком, приблизился к крыльцу.

Лариса уже владела собой:

– Здравствуй, Руля.

Он был расслаблен – видимо, сильно выпил в честь смерти своего дедушки. Прикрывал грудь прямоугольным свертком. Другой рукой искал на лице очки.

– А я пришла посочувствовать твоему горю.

– Врешь, – сказал внук. – Ты всегда мне врала…

Лариса отставила, по своему обыкновению, крепкую ногу и расправила плечи, почувствовала, как похолодело у носа место гандбольной травмы.

– Ты всегда мне врала. Ты никогда меня не любила.

Что ответить на «врала» Лариса знала, но это «не любила» ее столкнуло с абсолютно выигрышной позиции. Этот мозгляк с очередной краденой иконой на впалой груди говорил ведь сущую правду. Она никогда его не любила, она хотела выйти за него замуж. Она была бы гарантированно верная жена и родила бы отличных детей. Но не введешь же в спор эти аргументы, они могли бы стать реальностью лет через десять совместной жизни.

Еще не зная, что сказать, Лариса сделала шаг вперед, и тогда Руля вдруг заплакал и сказал, отходя:

– Оставь, пожалуйста, в покое нашу семью.

Вот оно что. Он, оказывается, условно убил своего дедушку, чтобы перейти в состояние тех, кого надо пожалеть, и на этой слезной смазке ускользнуть.

Сзади хлопнула дверь, и раздался голос, который Лариса слышала не часто:

– Уходи.

Лариса обернулась.

Сестрица Нора своей неодетой персоной. Она держала в руках те самые чемоданы. Лариса, чувствуя, что ее положение из изначально победительного превращается в положение изгоняемой со двора суки, попыталась пойти в контратаку. Не бежать же, поджав хвост.

– Он сказал мне, что дед умер и лежит в морге.

Нора улыбнулась:

– Это я ему посоветовала.

– Зачем?

– Мы не знали, как от тебя отделаться. Рауль пожаловался мне. Мы давно не спим вместе, но остались родными людьми.

У Ларисы свело челюсти, она старалась смотреть одновременно на одного и на другого, у нее это не получалось, и это ее пугало, она боялась, что упускает самое главное.

Рауль не плакал, но лучше бы плакал. Такой абсолютной несчастности видеть Ларисе прежде не приходилось. Нога ее поехала по накатанному снегу, и она сделала тем самым приставной шаг в его направлении; он инстинктивно закрылся свертком и прошептал.

– Не бей меня.

– Иди сюда, – тихо, твердо, успокаивающе сказала ему Нора.

Он поднялся на крыльцо, она взяла его под руку, другой открыла дверь и, входя в подъезд, толкнула один из чемоданов, он покачался, повалился и изобразил «принцип домино», повалив второй.

– Забери это, – сказала, не оборачиваясь, Нора, – я такого не ношу.

И они скрылись в подъезде.

Лариса понимала пока только одно – все не так, как она себе раньше думала. Какие неожиданные измерения открываются, и так внезапно. Чувствуя, что в этом новом мире она пока только ученик, она решила следовать даваемым советам. Послушно взяла чемоданы и отправилась к подворотне. Вышла на безрадостно яркий Арбат и медленно пошла в сторону ресторана «Прага».

Да, старые московские семьи – это сильно, это по-глубокому, это с одного разу не переплюнешь.

У афиши «Художественного» на Ларочку накатило какое-то на время отставленное чувство, она вдруг замерла, подняла чемоданы и брезгливо разжала пальцы.

– Я такого не ношу!!! – крикнула она, и никто из окружающих не понял, что это цитата.

Чемоданы лежали в черной, липкой, соленой московской грязи, люди, чертыхаясь, переступали через них, а Ларису трясло, она, выпучившись, смотрела на них и работала ртом, собираясь с возможностями для плевка.