– Я вернулась, – сказала Лариса, допивая уже теплое шампанское.

– Я не понял.

– Я была не я, а теперь я снова я.

– Понимаю! – сказал пан Кохановский с мудрой улыбкой.

Это здание как будто сослали в гущу реальной жизни. Стеклянно-алюминиевый параллелепипед, поставленный вертикально, смотрелся как-то обнаженно и беззащитно в окружении угрюмых заводских корпусов, кирпичных, забытых в небе, никогда не дымящих труб, маневрирующих по обтекающим рельсовым путям железнодорожных тягачей и истеричных электричек.

В кабинетах этого здания производилась на регулярной основе научно-пропагандистская продукция для трансляции ее в массы. Тут же попутно ковались кадры для этой работы. Кадрам этим, заседавшим в высоченном здании, как бы предлагалось время от времени окидывать взором промышленный пейзаж, подумать о народной жизни, чтобы не забывалось, ради кого они трудятся.

Работа велась по нескольким «направлениям», и каждому «направлению» полагался целый этаж. В правом торце коридора таились под солидной обивкой обширные кабинеты для заведующего и его заместителя, между кабинетами сидела секретарша, и все это называлось «главной дирекцией». В длинный коридор справа и слева выходили двери, за которыми располагались «отделы». В каждом сидели руководитель и два-три рядовых специалиста. Напротив лифтовой площадки обычно находилось машбюро, трещавшее, как сильно увеличенный муравейник, зубодробительными трелями электрических «ятраней». Так что каждый посетитель сразу же из лифтовой кабины нырял прямо в оскаленную пасть здешней бюрократической машины.

На противоположном конце коридора на каждом этаже была предусмотрена какая-нибудь полезная для общего блага здешних работников служба. Буфет, парикмахерская, зубоврачебный кабинет, просто врачебный кабинет, еще один буфет… в общем здание напоминало океанский лайнер, готовый к длительному автономному плаванию. Только установленный вертикально.

Учреждение было плодом совместного творчества Академии наук и ЦК ВЛКСМ, что сказалось на внутреннем его устройстве. Академия дала в общий котел какое-то количество своих традиционных дисциплин, комсомол – без счета активной молодежи и немалые финансовые фонды. Должен был получиться сплав точности и порыва, сплав знания и энтузиазма, таков был замысел высшей власти. Как он был реализован? Все поле работы было разбито, как уже упоминалось, на основные «направления»: «Молодежный коммунизм», «Молодежная техника», «Молодежь на селе», «Молодежь в армии», «Молодежь и физика», «Молодежь и химия», «Молодежь и природа», «Молодежь и история», «Молодежь и путешествия», «Молодежь и искусство», «Молодежная музыка», «Молодежь и строительство»… В обиходном употреблении слово «молодежь» обычно опускалось и упоминалась только «физика», «музыка» и т. д. Конечно, сферы деятельности разных направлений пересекались до некоторой степени. Но это лишь способствовало творческому взаимообмену и плодотворным спорам коллег. Например, постоянно шли дискуссии, до какой степени молодежная музыка является искусством. Или о том, как оставить молодежь на селе, в то время как некому служить в армии.

Работа специалистов требовала сочетания двух разнонаправленных дарований. С одной стороны, специалист должен был по-настоящему разбираться в той области знаний, что была за ним закреплена, с другой стороны, обладать организаторским даром, уметь привлечь к работе активных людей для ведения пропагандистской лекторской работы в данной области. Но когда над чем-то работаешь всерьез, не остается времени для организационных усилий, а когда занимаешься организацией, нет времени во что бы то ни было вникать глубоко.

Люди для работы в ЦБПЗ требовались особенные, но, как это всегда бывает, таких не хватало, и поэтому на работу брали разных людей. Кто-то приходил из журналистики, кто-то сбегал из конструкторских бюро, обнаружив у себя отсутствие конструкторских способностей, хватало бывших учителей, из числа тех, что ненавидели детей. Бывшие комсомольские работники среднего звена заполняли половину руководящих должностей во всех «направлениях». Настоящие большие ученые трудились большей частью в ЦБПЗ по совместительству, присовокупляя здешнюю зарплату к жалованью заведующего кафедрой и главного редактора специального журнала. Таких начальников любили подчиненные, потому что видели их редко. Еще за то, что они разумно не давали себе труда вникнуть в систему склок и подсиживаний, которые неизбежно зарождались в любом долго функционирующем коллективе.

Второй важнейшей частью рабочего состава были лекторы-пропагандисты. Те, кому надлежало непосредственно «зомбировать» в духе последних постановлений партии молодежные массы.

Солидные, успешные и даже просто перспективные ученые на эту мелкую работу шли редко. Вокруг соответствующих отделов группировались разного рода расстриги от академической науки, изобретатели-энтузиасты, так и не нашедшие применения своим изобретениям «из-за интриг». Активисты из пограничных областей. Паранормальщики, почувствовавшие на каком-то участке слабину в обороне традиционной науки, слетались в учреждение, как осы на сырую говядину. Были и ископаемые экземпляры, читавшие свои лекционные курсы о жизни на Марсе еще во времена «Карнавальной ночи», и их было немало, удивительно живучий класс. Их терпели, потому что кадров не хватало.

Устанавливались в каждом отделе длительные, полуродственные отношения, чаи по целым дням с болтовней и коньяком к вечеру. Вечные требования начальства о повышении «реального научного уровня» работы, и смягчение этих требований ввиду невозможности выполнения плана иными методами, кроме сложившихся.

Не всегда лекторы сами приходили к специалистам ЦПБЗ, часто специалисты выезжали на места, где краткосрочно, но насыщенно руководили лекторскими семинарами. Потом обученные, подружившиеся провинциалы сваливались в Москву с омулями и опять-таки коньяками, и взаимопонимание выходило на новые уровни.

Одним словом, работа «специалиста» ЦБПЗ была значительной и интересной. Лариса по складу характера подходила для нее как нельзя лучше.

Сразу несколько человек считали, что помогли ей с устройством. Мама Рули якобы замолвила словечко важным людям в аппарате Академии наук, «ведь девочка, в конце концов, нам не чужая».

Сын космонавта имел одноклассника, подвизавшегося в аппарате ЦК ВЛКСМ, и как-то выпил с ним хересу и упомянул об одной толковой выпускнице одного педа.

Лариса имела основания полагать, что все случилось само собой: пришла, написала заявление, через два дня получила положительный ответ.