Снилась квартира. Очень большая, с высоченными потолками, похожая на "сталинку". Они со Славкой стоят в просторном коридоре, из него одна дверь распахнута в пустую, наполненную воздухом и золотистым светом большую комнату. Первый этаж, - догадывается Маша. Окно комнаты открыто настежь. За окном - чудный старый сад ясным летним утром. Умиротворение и счастье, коих не передать словами, разливаются, затапливают всё вокруг необыкновенной свежестью.

– Это моя новая квартира, - тихо говорит Славка.
– Получил недавно. Нравится?

– Очень, - Маша завидует, уж больно хорошо новое жилище Славки.
– А дальше по коридору что?

– Там ещё две комнаты, ванная, туалет, кухня большая. Я тебе потом непременно покажу.

– Покажи сейчас, - Маше любопытно прежде всего кухню осмотреть. Оттуда доносятся голоса многих людей, и она не решается обследовать её одна.

– Потом, - мягко отказывает Славка.
– Постоим ещё немного здесь, одни.

Он серьёзен, ласков, прост, каким почти никогда не бывал с ней в реальной жизни.

– Смотри, здесь я поставил книжные шкафы. В них твои книги. Уже привёз.

– Мои книги?
– изумляется Маша, оглядываясь. Видит старинные, невысокие шкафы с застеклёнными дверцами. На полках шкафов действительно некоторые её книги. На отдельной полочке стоит металлическая индийская ваза, её подарок Славке на свадьбу.

– А вот твои стихи и письма. Сберёг, как видишь, - Славка протягивает ей несколько выцветших двухкопеечных тетрадок. Маша и обрадована, и удивлена. Стихи, - да, - она дарила ему тетрадь со своими стихами. Раскрыла ту тетрадь, посмотрела на расплывшиеся от времени строки, точно, они. Но письма? Она никогда не писала Славке писем. Ни одного. Две тетради в серых обложках. Открыла, - невероятно, её мелкий, похожий на рыболовные крючки, почерк с неровными "т", с длинными хвостиками "д" и "у"; её любимые сиреневые чернила; её обожаемые поля, всегда только с левой стороны. Когда же она писала ему эти письма? Не вспоминается. И о чём?

– Ну, о чём, о чём? О чём ты могла мне писать?
– легонько насмешничает он, будто подслушал.

– Славка! Ты опять умеешь читать мои мысли?

– Я теперь много чего умею, Мань, о чём раньше и понятия не имел.

– А... а зачем тебе нужны мои... книги?

Он притянул её к себе, обнял. Без претензий на физику, с одной лишь чистой, освобождённой от разных дурных примесей любовью. Ей стало необыкновенно хорошо.

– Затем, что ты теперь будешь жить здесь, со мной. Это наш дом, Маня.

– Наш?
– она не поверила, оглянулась на золотистую комнату, на сад за окном.

– Наш с тобой. Я мебель ещё не покупал. Хочу, чтобы ты сама всё устроила для нас, по своему вкусу, - он продолжал её обнимать, согревал ровным теплом. И так уютно было прижиматься щекой к его молодой, широкой и крепкой, ни капельки жира, груди. Так спокойно и надёжно было в кольце его сильных рук. Жить в столь замечательном месте, со Славкой, в красоте, счастии и спокойствии, писать стихи за письменным столом у окна, выходящего в старый, но ухоженный сад... Рай. Кто же от рая отказывается? Нет ничего в мире, кроме Славки, Маши, золотистой комнаты, шкафов с любимыми книгами, раскидистых яблонь в саду.

– Ну, войди в комнату, - предложил Славка.
– Подойди к окну, там внизу земляника зреет.

Смутное беспокойство закралось в душу. Голова начала кружиться. Слабым, едва брезжащим воспоминанием всплыли, медленно вырастая и делаясь ярче, отчётливей, образы мужа и сына. Маша отстранилась от Славки, неуверенно пробормотала:

– Слав, я не могу... Как же муж... и сын? Я не могу их оставить, не могу предать...

Славка уговаривал, прельщал чудесами сада. Слов его она почти не слышала. Сознание окончательно пробудилось, душа скорчилась.

– Нет, не могу... Прости... Я никогда не смогу их предать...

Вид удивительного жилья, Славка, такой молодой, полный сил, любящий и ласковый, необыкновенный сад за окном задрожали, как марево горячего воздуха в жаркий день над асфальтом, начали бледнеть, таять.

– Нет, - крикнула Маша, стараясь удержать Славку, поймав его за руку.
– Не уходи. Ещё только минутку побудь.

Бесполезно. Исчезло всё, растворилось. Маша лежала на неудобной кровати санаторского номера, в полусне, окончательно просыпаясь, и усилием воли напрасно возвращала только что покинувший её сон.

Сперва её накрыло разочарование от потери красивого, тёплого, доброго видения. Славка не приходил к ней во сне много лет. С чего вдруг теперь? Да так хорошо, так необыкновенно. К обеду она бросила анализировать и прожила следующие несколько дней под впечатлением, не уходящим, не тускнеющим, чарующим невозможными в реальной жизни ощущениями.

Она отчего-то молчала, не делилась рассказом о странном сне ни с кем. Боялась растерять полноту впечатлений? И только сейчас, трясясь в полупустом автобусе, сообразила, догадалась посчитать дни. Боже, ведь это он прощаться к ней приходил. До истечения сорока дней. А она не знала, что Славка умер. Не поняла, не почувствовала. Сердце не дрогнуло. Прощаться приходил - значит, помнил её, хранил в сердце? Не с каждым, даже хорошо знакомым, умершие тем или иным образом прощаются. Ох, Славка, Славка... И во сне прямо не сказал, любит ли. Гадай теперь, до скончания века мучайся чувством вины.