– У меня такое впечатление, что ты не взрослая замужняя женщин, а девчонка пятнадцати лет.

Она обиделась, лишь много позже сообразив, - это он сделал ей комплимент в свойственной ему неповторимой манере. На её обиду Славка среагировал остро:

– Нет, я ошибся, тебе не пятнадцать, тебе всего пять лет.

Пришёл муж. Она познакомила их. Мужа кормила окрошкой, и Славка попросил вторую порцию. Мужчины ели, обмениваясь осторожными, прощупывающими фразами. Но ей казалось, они настороженно принюхиваются. Видела, как у обоих подрагивают, раздуваются ноздри. Два самца перед схваткой за самку. Это зрелище шокировало её. Она поспешила встрять, начала объяснять суть вопроса, требующего немедленного решения, Славкиной срочной помощи. Пошла провожать его до станции. У него тогда не было персональной машины, по рангу не полагалось.

Всю дорогу он язвил, говорил ей чудовищные гадости. Она терпела. Не из-за троюродного брата. Она кишками ощущала, насколько ему больно было видеть её бедную и счастливую жизнь, спокойную, надёжную. Ему худо стало при знакомстве с её мужем, про которого Татьяна сказала: "Машка, во!" У самого Славки пока не было той, единственной. Не отыскал. И, как говорил в своё время Казимирыч, он опять находился в состоянии активного поиска. Плохое вышло свидание. Обратный путь от станции до дома Маша ревела, укладывая в памяти эпизод, произошедший возле моста. Они подошли к кирпичному барьеру, отделяющему пешеходную зону от насыпи и железнодорожных путей, и разом остановились. Помолчали с минуту.

– Никогда не забуду, - тихо произнесла Маша. Сказала для себя, не для него.

– Забудь, - беспечно посоветовал он.
– Не было ничего, приснилось.

– Не могу, - твёрдо отказалась она.
– Было. Я не хочу открещиваться от того прекрасного, что когда-то у нас с тобой было.

– Тогда помни. Слышишь, Мань, помни, - он, переменившись в лице, железными пальцами сжал ей плечи, смотрел в глаза прямо и честно, как никогда раньше.
– Всё помни. И Царицыно, и Грачёвку, и набережную, и сегодняшний день. До самого последнего вздоха помни. И вальс наш с тобой единственный...

– А я помню. Знаешь, подо что мы его танцевали?

– Я-то не забыл. А ты?

Она негромко напела:

В небе колышется дождь золотой,

Ветры летят по равнинам бессонным...

Он обнял её и сделал несколько круговых движений. Крохотный тур вальса.

– На дне рождения у Казимирыча.

– Да, мне Серёжка тогда скандал учинил, что я к его брату пристаю, у жены отбиваю.

– А ты не приставала?
– он остановился, не отпуская Машу, терпеливо ждал ответа.

– Меня Лиля сама подбила. Это она решила тебя спровоцировать. Настояла, чтоб я её мужа не меньше трёх раз пригласила на танец. А говорят, женской солидарности не бывает.

– Для чего она тебя подбивала?

– Сам знаешь. Чтобы ты приревновал, и мы помирились.

– Мы не из-за этого помирились. Из-за косынки, которую я тебе подарил.

– Нет, из-за цветов, которые ты втихомолку от ребят сунул мне за дверью.

– Я думал, мы из-за них тогда поссорились.

– Ну, да. Сначала помирились, а потом снова поссорились. Из-за чего мы с тобой только не ссорились.

– Из-за всего ссорились. Помнишь того урода-десантника, который на тебя в парке Горького засмотрелся? Ты ведь ему глазки строила, сознавайся. Сейчас такой мелочью кажется.

Они помолчали, окончательно расставаясь с общим прошлым, ибо у них не могло быть общего будущего.

– Надо идти. А то, смотрю, одна электричка прошла. Они теперь нечасто у вас на НАТИ останавливаются, - Славка вернулся к себе нынешнему. Некоторая вальяжность, номенклатурные нотки в голосе.
– Если что, брат тебе сообщит. Я звонить не буду, не могу, извини.

– Спасибо, Слав.

Вот за это её неуместное "спасибо", за благодарность не равного, нижестоящего человека он и вызверился. Наговорил напоследок разных гадостей. Вскочив в вагон и пользуясь открытыми дверьми, ослепительно улыбнувшись, прямо с площадки сказал ей самую последнюю, самую ранящую гадость:

– Всё-таки, я бы никогда не женился на тебе. На таких, как ты не женятся. Таких только в любовницы берут.

Она успела ответить, прежде чем двери вагона с шипением сомкнулись. Неторопливо показала ему аккуратную фигу.

Долго стояла на платформе, глядя вслед электричке, навсегда увозящей от неё Славку. И плакала, плакала девчонкой пятнадцатилетней, нет, ошибочка, пятилетней. За что? Зачем он её обидел на прощание? Плакала всю дорогу до дома. За что? Так и не поняла никогда. Зато с тех пор появилось у неё в душе и начало медленно расти чувство вины перед Славкой. И тоже - непонятно, в чём?