Владя даже обрадовался, — это-то ему было не в диковинку. Отец принялся стегать его медленно и сильно. Владя стиснул зубы, и не кричал. Кровь проступала мелкими, как роса, каплями.

— Вот-то хорошо, — сказал отец, окончив наказание, — твердый хлопец!

И он принялся развязывать сына. Передонову казалось, что Владе не очень больно.

— Для этого не стоило и привязывать, — сказал он сердито, — это с него, как с гуся вода.

Нартанович посмотрел на Передонова спокойными синими глазами.

— В другой раз милости просим, — сказал он, — то лютее ему будет. А сегодня же достаточно.

Владя надел рубашку, и, плача, поцеловал у отца руку. [16]

— Целуй розгу, смаганец, — крикнул отец, — и одевайся.

Владя оделся и побежал босиком в сад, выплакаться на воле.

Нартанович повел Передонова по дому и по службам показывать хозяйство. Передонову это нисколько не было занятно. Хотя он часто думал, что вот накопит денег и купит себе именье, но теперь, глядя на все, что ему показывали, он видел только грубые и неприятные предметы, не чувствовал их жизни, и не понимал их связи и значения их во всем хозяйстве.

Скоро сели ужинать. Позвали и Владю. Передонов придумывал шутки над Владей. Выходили глупо и грубо. Владя краснел, чуть не плакал, но другие не смеялись, — и это огорчало Передонова.

Рано утром Передонов поднялся, и сказал, что сейчас уезжает. Напрасно уговаривали его остаться погостить весь день, — он решительно отказался.

— Я только по делу и приезжал, — угрюмо говорил он.

Нартанович слегка усмехался, поводя длинными сивыми усами, и говорил зычным голосом:

— Что то за шкода, что за шкода!

Передонов опять несколько раз принимался дразнить Владю. Но Владя радовался, что Передонов уезжает. После вчерашней кары уже он знал, что сегодня можно дома делать, что хочешь, — отец не забранит. На приставанья Передонова он охотно ответил бы дерзостью. Но за последние дни Вершина не раз повторяла ему, что, если он хочет добра Марте, то не должен сердить Передонова. И вот, он усердно заботился о том, чтобы Передонову еще удобнее сидеть, чем вчера.

Передонов смотрел на его хлопоты, стоя на крыльце, и спрашивал:

— Что, брат, влетело?

— Влетело, — отвечал Владя, стыдливо улыбаясь.

— До новых веников не забудете?

— Не забуду.

— Хорошо всыпано?

— Хорошо.

И так продолжался разговор все время, пока запрягалась тележка. Уже Владя начал думать, что не всегда возможно быть любезным до конца. Но Передонов уехал, — Владя вздохнул свободно.

С ним отец обходился сегодня так, как будто вчера ничего и не было. Владин день прошел весело.

За обедом Нартанович сказал Марте:

— Глупый этот у них учитель. Своих детей не имеет, чужих сечь ездит. Смагач!

— На первый раз можно было бы и не сечь, — сказала Марта.

Нартанович посмотрел на нее строго, и сказал внушительно:

— В ваши лета человека выхлестать вовсе не лишнее, — имей это в памяти. Да он и заслужил.

Марта покраснела. Владя сказал, сдержанно улыбаясь:

— До свадьбы заживет.]

Варвара ничего не знала о том, куда отправился Передонов. Она провела жестоко-беспокойную ночь.

Но и вернувшись утром в город, Передонов не пошел домой, а велел везти себя в церковь, — в это время начиналась обедня. Ему казалось теперь опасным не бывать часто в церкви, — еще донесут, пожалуй.

Встретив при входе в ограду миловидного маленького гимназиста с румяным, простодушным лицом и непорочными голубыми глазами, Передонов сказал:

— А, Машенька, здравствуй, раздевоня.

Миша Кудрявцев мучительно покраснел. Передонов уже несколько раз дразнил его, называя Машенькой, — Кудрявцев не понимал, за что, и не решался пожаловаться. Несколько товарищей, глупых малышей, толпившихся тут же, засмеялись на слова Передонова. Им тоже весело было дразнить Мишу.

Церковь во имя пророка Ильи, старая, построенная еще при царе Михаиле, стояла на площади против здания гимназии. Поэтому по праздникам к обедне и всенощной гимназисты обязаны были сюда собираться и становиться с левой стороны, у придела св. Екатерины-великомученицы, рядами, — а сзади становился один из помощников классных наставников, для надзора. Тут же рядом, поближе к середине храма, становились учителя гимназии и директор, со своими семьями. Собирались, обыкновенно, почти все православные гимназисты, кроме немногих, которым разрешено было посещать свои приходские церкви с родителями.