– Знаешь, Владимир с Катей ночевали вместе.

К вечеру, решив, что пришло время объясниться, Егор Иванович вышел в большую комнату, где у телевизора собралась семья. Непринуждённый и доброжелательный

7.

разговор, им затеянный, вскоре дал ему возможность задать Кате вопрос, мучивший его всё это время:

– Катя, скажи, пожалуйста, как твоё отчество?

– Романовна, - отвечала девушка. – Но это по отчиму, он меня удочерил.

– А по родному отцу?

– Мать говорила, что отца звали Егором.

– Ты старше Владимира?

– Пап!.. – укоризненно воскликнул сын.

Катя засмеялась весело:

– Да, на три года.

– Ты родилась в январе?

– Откуда Вы знаете? – удивилась девушка.

– Я твой отец! – как голым в холодный омут ухнул Егор Иванович. – Это я был с твоей матерью на том разъезде, когда не сработала стрелка.

На входе в комнату зазвенела, разбившись, выпавшая из рук Ирины посуда, которую она несла к чаю. Катя побледнела и отстранилась от Владимира, тот же после некоторого молчания осевшим голосом спросил:

– Папа, это правда?

– Да, сын. Вам нельзя жениться.

В комнате не было слышно ничего, кроме голоса диктора в телевизоре, рассказывавшего вечерние новости, когда, вдруг, послышался плач Ирины, опустившейся в кресло у входа и закрывшей руками глаза. Катя встала, бледная, и нетвёрдой походкой вышла из комнаты, следом сорвался Владимир, замешкавшись было. До отца только сейчас дошёл весь драматизм происшедшего, он уже жалел, что поступил так опрометчиво, не подготовив родных к такой новости, впрочем, как к такому можно кого-нибудь подготовить.

– Как же так?! – сквозь слёзы проговорила жена.

– Прости, я не знал, ты же видишь!

– Господи, спаси и сохрани! – пробормотала она и вышла из комнаты.

Гнетущая тишина повисла в квартире. Эта тишина, наполненная отчуждённостью, неразрешимым бременем безысходности наполняла мысли её обитателей, вызывая щемящую тоску, какую Егор Иванович ощущал почти физически; очевидно, то же чувствовали и остальные, закрывшись по разным комнатам. Не решившись постучать в комнату молодых, он вошёл в свою спальню, Ирина лежала на кровати, глаза её были сухие, она не плакала и никак не прореагировала на его появление. Присев рядом на краешек кровати, Егор положил руку ей на голову и произнёс:

– Прости!

– Не надо!.. Поговорим завтра.

Он встал, вышел из спальни и прошёл в свой кабинет, где сидел за столом, бесцельно уставившись на бутылку коньяка, не замечая времени и лишь позднее слыша шаги Ирины по дому, её приглушённый разговор с детьми, боясь надеяться, что всё каким-то образом обойдётся, тревожимый лишь двумя вопросами, застрявшими в мыслях: «Обойдётся?» и «Каким образом?»

Утром его разбудила жена, позвала за собой в гостиную, дети были там же. Владимир почему-то виновато взглянул на него и опустил глаза, Катя глядела устало и так, словно

8.

только что его увидела.

– Садись, - сказала Ирина, и её решительный вид удивил Егора, она же продолжала.
– Я должна сказать тебе правду, но никогда б не призналась, потому что не хотела тебя терять, но теперь не могу молчать. Я виновата… Виновата в том, что изменила тебе после свадьбы, когда ты был в командировке, помнишь, ты уезжал на две недели вскоре после свадьбы? Ты знаешь Игоря, с кем я встречалась до тебя. Когда ты уехал, мы виделись с ним несколько раз, и я пожалела его. Он очень любил меня, но я не хотела тебя терять, поэтому всё скрыла. Всю жизнь чувствовала себя виноватой, но сейчас не могу не сознаться, потому что Катя и Владимир любят друг друга, и им ничто не мешает пожениться, потому что у тебя, как и у меня, есть свой ребёнок.

Ошеломлённый Его Иванович молчал, униженный и растоптанный тем, что услышал по прошествии двадцати пяти лет после случившегося. Он знал про Игоря, но знал и то, что у Ирины ничего не было ни с кем до их свадьбы, ему в самом плохом сне не могло присниться такое, что сказала жена. Было бы смешно обвинять её сейчас в измене, в подлом обмане, когда у него самого объявилась дочь, о которой никому не было известно до сих пор, поэтому, пересилив себя, он подошёл к молодым, обнял поднявшегося Владимира:

– Я люблю тебя, сын!

Подойдя к Кате, опустившей глаза, сказал:

– Прости меня, дочь, хотя, кажется, не за что. Мы с твоей матерью виноваты оба, возможно, моей вины больше, но я пытался просить прощения. Будьте счастливы!

Он поцеловал Катерину в лоб и обернулся к жене:

– Я пока не могу ответить тебе, поговорим позднее. Надо побыть одному.

Мужчина сделал шаг, направляясь к выходу, как в тот же миг жена, упав на колени, обняла его за ноги, рыдая.