Казалось, эта пытка длилась целую вечность. Но все когда-нибудь кончается, и в положенный срок улеглась и эта буря в стакане воды. «Треска» в последний раз с глухим лязгом несильно ударилась о бетон причальной стенки и закачалась на беспорядочных, постепенно затухающих волнах.

Очкастый референт нащупал ногами в модельных туфлях ступеньку трапа, стиснув зубы, довернул прижимной винт и наконец разжал ноющие, онемевшие от нечеловеческого напряжения пальцы. Запястья и плечи ломило так, словно он побывал на дыбе, от застегнутого пиджака оторвалась верхняя пуговица, но в остальном он был цел и невредим.

Внизу, на палубном настиле командного отсека, слабо копошились избитые, полуживые люди. Матрос Агейкин был мертв – его ударило виском об угол приборной консоли, и теперь он полусидел у стены, устремив в пространство невидящий взгляд подернутых смертной поволокой глаз. Командир лодки, стиснув от боли зубы и закрыв глаза, баюкал вывихнутое плечо; моторист лежал на спине, растопырив конечности, и слабо шевелился, пытаясь встать, точь-в-точь как перевернутый вверх тормашками жук. Генерал Шебаршин сидел на полу и с хмурым видом промокал сложенным платочком сочившуюся из рассеченной брови кровь. Потом он перевернул платок и чистой стороной попытался стереть кровавые брызги с лацкана своей кремовой курточки. Эта попытка окончательно успокоила референта по поводу состояния здоровья его превосходительства.

Экс-вербовщик Шульгин поднялся на четвереньки и, протянув руку, взялся за рукоятку лежащего в полуметре от него МП. Референт оттолкнулся от ступеньки, мягко и точно приземлился на свободный от людских тел пятачок палубы, передвинул автомат со спины на живот и почти в упор дал короткую очередь. Шульгин молча ткнулся лицом в пол, перекатился на бок и замер. Командир лодки открыл и снова закрыл глаза, моторист перестал копошиться и испуганно затих, а Шебаршин брезгливо поморщился.

– Надо уходить, – опустив дымящийся автомат, повторил референт. – Команда, по местам.

Откуда-то доносился негромкий плеск воды.

– Течь, командир, – озабоченно сообщил со своего места моторист.

– Плевать, – щелкая переключателями, сквозь зубы отозвался капитан-лейтенант. – Всплывем, врубим помпу и пойдем поверху. Только бы выбраться из этой крысиной норы, а там – хоть потоп… Набрать балласт! Погружение.

Вдоль бортов забурлил, вспенивая воду, вытесняемый из балластных цистерн воздух. «Треска» клюнула носом, выровнялась и начала погружаться. Вскоре она исчезла из вида; под водой вспыхнули курсовые прожекторы, сигнализируя о том, что субмарина специального назначения «Треска» отправилась в свой последний короткий рейс.

Он и впрямь получился коротким. На заданной глубине моторист запустил двигатель; винт провернулся, наматывая на вал лямки непромокаемого мешка, стальная лопасть ударила по плотной прорезиненной ткани, и в подводном гроте полыхнула вспышка еще одного, последнего, самого мощного взрыва.

Борис Иванович волоком вытащил Сергея на берег, уложил на горячую гальку, снял с него маску и вынул изо рта испачканный розовым загубник. Губы Казакова были обведены темной каемкой запекшейся крови, в уголках рта пузырилась розоватая пена.

– Брось, командир, – не открывая глаз, прохрипел он.

– Я тебе брошу, – освобождая его от ремней дыхательного аппарата, ворчливо пробормотал Рублев. – Я тебя так брошу, что ты отсюда до Москвы вверх тормашками долетишь! Ишь, чего выдумал – брось!

– Да не меня, рацию, – закончил заезженную цитату из бородатого анекдота Сергей, попытался засмеяться, но вместо этого мучительно закашлялся, плюясь красными брызгами.

– Иваныч, помоги! – позвал возившийся с водным мотоциклом Подольский. – Время идет, а он тяжелый, гад!

– Полежи, шутник, – сказал Казакову Борис Иванович. – Сейчас домой поедем.

– Захар, – позвал Сергей, – я их сделал, Захар! Слышишь, сделал. Как и обещал, помнишь? В лучшем виде. А если обойти справа, откуда они не ждут, дело может выгореть. Главное – минометы…

Он уже бредил, опять вспоминая тот поросший быльем бой, в котором спас жизнь Борису Ивановичу и еще полутора сотням живых солдатских душ. Рублев осторожно опустил его на каменистое ложе и поспешил на помощь Подольскому, который, сдавленно матерясь сквозь зубы, раскачивал и дергал застрявший между камнями водный мотоцикл. Нужно было торопиться: таймер отсчитывал последние минуты, а может быть, и секунды до взрыва. «Серега сказал: Клондайк, Эльдорадо, – вспомнил Борис Иванович, берясь за горячую от уже не такого злого, как в разгар лета, но все еще щедрого сентябрьского солнца пластиковую корму. – Значит, этого добра там вагон и маленькая тележка. Если не поторопимся, можно и впрямь вверх тормашками до Москвы долететь. Немцы – народ запасливый…»

Перед глазами назойливо мелькали задымленные, озаряемые тревожными вспышками красных ламп коридоры, наступающие короткими перебежками сгорбленные фигуры в черной униформе с пластиковыми забралами вместо лиц, живые куклы в серых робах, серый бетон, железо, кровь… Подводная лодка с оторванной напрочь кормой, уткнувшаяся носом в илистое дно, в таком виде похожая не то на огрызок сигары, не то на надкушенную сардельку; лежащий рядом с ней труп какого-то гражданского в легкомысленном наряде летней кремовой расцветки; истекающий кровью Сергей на полу кладовой, продолжавший разговаривать со своим Захаром до тех пор, пока ему не заткнули рот резиновым загубником…