Борис Иванович знал, что гнать эти навязчивые воспоминания прочь бессмысленно – в положенный срок они уйдут сами, осядут на дно памяти, как оседает потревоженный ил, который бесполезно разгонять руками или, того смешнее, утрамбовывать. Так уже бывало, и не раз, и существовал только один способ избавиться от наваждения – переждать его, перетерпеть и жить дальше.

– Раз-два – взяли, – скомандовал он и, поднатужившись, вдвоем с Подольским поднял застрявший мотоцикл.

Остроносое суденышко закачалось на воде; у него был мирный, легкомысленный, курортный вид, совсем как у того гражданского в бежевом костюмчике, что пытался уйти из бункера на заминированной Николаем подлодке. «Интересно, кто он был?» – подумал Борис Иванович и тут же мысленно пожал плечами: на самом деле не очень-то и интересно. Наверняка какая-нибудь сволочь, потому что там, в бетонных лабиринтах, обитали только две разновидности людей: жертвы и палачи…

– Грузим его, Коля, – сказал он, беря Казакова за плечи. Сергей уже не бредил, он лежал тихо, свесив голову на правое плечо, с усталым и умиротворенным видом. Подольский взял его под колени и вдруг замер, внимательно вглядываясь в испачканное быстро подсыхающей на утреннем солнышке кровью лицо.

– Командир, – позвал он. – Слушай, кажется, он… того…

– Когда кажется, креститься надо, – сердито сказал Борис Иванович, но, посмотрев на разом осунувшееся лицо сержанта, осекся и склонился над Казаковым: – Серега, ты что это? Серега!

Подольский выпустил ноги бывшего ротного и сделал странное движение рукой, как будто пытаясь снять несуществующий головной убор. – Серега, Серега, – с горьким упреком произнес Рублев, – что ж ты делаешь, стервец? – Он на мгновение прикрыл глаза, до звона в ушах стиснув зубы, а потом повторил: – Грузим.

Подольский молча взял умершего за ноги и помог Борису Ивановичу погрузить безвольно обмякшее тело на водный мотоцикл. Чтобы оно не свалилось в воду, ему пришлось сразу взобраться в седло. Придерживая впереди себя мертвого седока, он обернулся. Борис Иванович стоял рядом с мотоциклом по пояс в прозрачной воде и хмуро шевелил усами. Николай знал, что это означает: когда комбат был весел, он смеялся, а вся гамма отрицательных эмоций, от легкой досады до сильного гнева, включая глубокую скорбь, вызывала на его усатой загорелой физиономии такое выражение, словно он готовился дать кому-то в рыло, но сомневался, стоит ли мараться.

Для троих, один из которых был мертв, места на мотоцикле явно не хватало, но даже прагматичному Подольскому не пришло в голову предложить оставить тело здесь, на крошечном галечном пляже. Вместо этого он спросил:

– А ты как же, командир?

– Я? – Борис Иванович словно проснулся, хмурая складка между бровей разгладилась, и лицо приобрело нормальное выражение. – А я рядышком. Возьмусь за поплавок, и двинем. Только потихонечку, сильно не газуй, а то вплавь мне за вами не угнаться.

Он говорил так, словно Казаков все еще был жив. Подольский промолчал, повернул ключ зажигания и плавно крутанул ручку акселератора. Борис Иванович, держась одной рукой за поплавок, лег на воду. Мотоцикл двигался медленно, почти на холостом ходу, но поднимаемая им волна все равно заливала лицо, не давая вздохнуть. Он уже начал жалеть, что поторопился снять дыхательный аппарат, дюралевый ранец которого заманчиво поблескивал на медленно удаляющемся пляже, и тут под водой раскатился мощный глухой удар, похожий на гул проснувшегося подводного вулкана.

На глазах у Бориса Ивановича могучий береговой утес вздрогнул, как гипсовая статуэтка на полке от сильного хлопка дверью, и пошел глубокими трещинами. В море, вздымая фонтаны брызг, посыпались каменные обломки, неизвестно откуда взявшаяся высокая волна с силой ударила по едва ползущему мотоциклу. За первым толчком последовал второй, куда более мощный; море вздыбилось, а участок скалистого берега, наоборот, просел с душераздирающим треском и грохотом, словно проваливаясь внутрь, в тучах пыли и поднимаемых рушащимися в море скалами брызг.

А потом он взорвался, мгновенно превратившись в стремительно разрастающуюся серо-желтую тучу, из которой, бешено крутясь, разлетались во все стороны дымящиеся обломки, иные из которых были величиной чуть ли не с дом.

Задыхаясь и отплевываясь, оглушенный, наглотавшийся воды Борис Иванович вынырнул из воды. Над взбудораженной, как во время шторма, поверхностью моря, как над полем боя, рваными космами плыл дым, сквозь который дрожащим кроваво-красным пятном проглядывало солнце. С неба дождем сыпались камни и водяные брызги. Падая в море, камни шипели, как раскаленные пушечные ядра. Метрах в двадцати от того места, где вынырнул Рублев, на волнах плясал красный водный мотоцикл, непотопляемый и устойчивый, как ванька-встанька. Его передний обтекатель треснул, фара была разбита, а в мокром седле никого не было.

Потом в нескольких метрах от него вынырнул Подольский. Он помотал головой, разбрасывая воду, как садовый разбрызгиватель, огляделся, увидел Бориса Ивановича, махнул ему рукой и снова нырнул. В метре от мотоцикла, взметнув фонтан брызг, больше похожий на еще один небольшой взрыв, в море рухнул преизрядных размеров камень. Мелкие осколки продолжали дождем сыпаться с неба, и волнующаяся поверхность моря была рябой от сотен фонтанчиков. Борис Иванович поплыл к мотоциклу. Он знал, что ищет под водой Николай, и понимал, что это уже ни к чему.