— Вы действительно можете быть уверены, что ни о какой неблагоприятной атмосфере в семье у нас не может быть и речи. Совсем наоборот, — Эленор Эрнст говорила спокойно, веско. — Мой муж и я сама окружили нашу дочь нежнейшей заботой с самого дня ее рождения. Мы очень любим ее. Что же до этой неприятности, то мы до крайности огорчены и отдаем себе отчет в том, что недоглядели за дочерью.

— Быть может, будет полезно разобраться в подоплеке случившегося. Вы можете мне сказать, например, как случилось, что ваша дочь… — Здесь гостья бегло сверилась с записной книжкой. — …как случилось, что ваша дочь Синтия оказалась в положении? И кто отец? Что вам о нем известно? Меня особенно интересует его возраст.

Синтия вся обратилась в слух, боясь пропустить хоть слово.

— Должна признаться, что об отце ребенка нам ничего не известно. Синтия наотрез отказалась сообщить нам его имя, — Эленор сказала это почти шепотом, промокнула уголки глаз носовым платком и продолжила:

— К несчастью, уже в столь юном возрасте у нашей дочери было много поклонников из числа подростков. И как ни стыдно в этом признаваться матери, но мне кажется, что она им всем слишком много позволяла. Нас с мужем начало это тревожить уже некоторое время назад.

— Но в таком случае, миссис Эрнст, — сказала женщина из собеса куда более жестко, — вам следовало обратиться за консультацией к специалистам. Вы и ваш муж — современные, прекрасно информированные люди, не могли не знать, что существуют специальные учреждения, где помогают решать подобного рода проблемы.

— Конечно, вы правы. Но случилось так, что мы никуда не обращались. Постороннему человеку легко судить. Все мы задним умом сильны, — добавила Эленор со значением.

— Полагаю, вы хотя бы теперь покажете свою дочь профессионалам?

— Мы с Густавом подумаем над этим. А пока мы были целиком заняты тем, чтобы расхлебать последствия этого ужасного несчастья. Мы устроили так, чтобы ребенку сразу нашли приемных родителей… — Эленор помедлила. — И вообще, разве я должна отвечать на все эти вопросы? Мы с мужем рассчитывали на строгую конфиденциальность.

Гостья, которая принялась делать записи в своем блокноте, сказала ей сурово:

— Благо младенца важнее любой конфиденциальности, миссис Эрнст. Если же вы сомневаетесь в праве нашей организации проводить подобное расследование, вам сможет его подтвердить ваш адвокат.

— Что вы! В этом нет необходимости, — Эленор вмиг сделалась покладистой. — Я хотела бы только заверить вас, что мы все — я, мой муж, сама Синтия — извлекли из случившегося хороший урок. В каком-то смысле несчастье еще более сплотило нас. Мы подолгу беседовали обо всем, и Синтия дала нам твердое обещание исправиться.

— Мне, вероятно, следует поговорить с вашей дочерью.

— Я бы очень вас просила не делать этого. Я вас просто умоляю, не надо! У нее такой характер… Словом, все наши уговоры могут пойти насмарку.

— Вы действительно так думаете?

— О, да!

Позже, уже взрослым человеком, Синтия не раз спрашивала себя, почему не ворвалась тогда в гостиную и не выложила всю правду. Потом до нее дошло, что она, конечно, могла бы поставить родителей в затруднительное положение, заставить их отвечать на множество неприятных вопросов, но в конечном счете ей, скорее всего, не поверили бы. По работе она сталкивалась с делами о сексуальном насилии над детьми в семье, в которых закон оказывался на стороне взрослых, если они полностью отрицали свою вину. К тому же к услугам взрослых всегда были алчные доктора, готовые “с медицинской точки зрения” поставить под сомнение любую жалобу ребенка, хотя ребенок был бессилен и ему некуда было обратиться, что прекрасно знали “эскулапы”.

Как бы то ни было, но Синтия не ворвалась в комнату (быть может, инстинкт подсказал, что это бесполезно), а скоро решила, что слышала достаточно и пора тихо удалиться.

Минут через десять Эленор провела посетительницу к выходу и попрощалась с ней. Когда она закрыла дверь и повернулась, Синтия вышла из угла на свет и встала прямо напротив матери.

— Боже мой, Синтия! — воскликнула заметно побледневшая Эленор. — И давно ты здесь?

Синтия же молча смотрела на нее яростным и обвиняющим взглядом. Внешне она все еще была тогда двенадцатилетней девочкой-подростком с короткими русыми косичками и веснушками по щекам, но глаза ее, темно-зеленые, злые, колючие, принадлежали вполне зрелой женщине.

Эленор Эрнст нервно сцепила пальцы рук, боясь смотреть на дочь. Она была, как всегда, элегантно одета, прическа — произведение парикмахерского искусства.

— Синтия, — сказала она, — я требую, чтобы ты ответила, давно ли ты здесь! Неужели ты подслушивала?

Опять молчание.

— Да не смотри же ты на меня так! Эленор шагнула вперед. Синтия отшатнулась. Еще мгновение, и ее мать спрятала лицо в ладонях, сотрясаясь в беззвучных рыданиях.

— Ты все слышала, правда? О, милая, у меня не было выбора. Разве ты не понимаешь? Я ведь так тебя люблю. Иди, поцелуй мамочку. Ты знаешь, я никогда не сделаю тебе больно… Пожалуйста, дай мне тебя обнять!