Шрифт:
— Раз у нее имени нет, пускай будет как имя. Правильно?
Я кивнул.
Виталька писал дальше. Прямыми крупными буквами. И вот что получилось:
«Здесь похоронена Собака. Она жила в этом доме. Все ушли, а она жила. Она заводила часы».Виталька поставил точку и очень серьезно посмотрел на меня.
— Что еще написать?
— Ничего больше не надо.
Мы вытащили из трухлявой двери два гвоздя (они еле держались), нашли под крыльцом половинку кирпича. Этой половинкой мы прибили фанерку с надписью к черенку лопаты. Прибивали долго: фанера была крепкая, ржавые гвозди гнулись. Мы оба поотшибали кирпичом пальцы, посдирали кожу с костяшек — больно было до слез. Но все-таки мы приколотили фанеру. А лопату глубоко воткнули в насыпь и вокруг утрамбовали кулаками землю.
Глава пятнадцатая
На обратном пути я невесело задумался и не сразу заметил, что летим не очень быстро. А когда заметил, хотел разогнать ковер-самолет. Но он слушался неохотно: видимо, Виталька прочно управлял им.
— Скорее, — сказал я. — Зря теряем время.
— Ты же раздетый. Тебя ветром просквозит…
— Не просквозит, воздух теплый. Давай…
— Ага, «давай»! — ворчливо откликнулся он. — Ты и так уже сипишь от простуды.
Но я сипло говорил не от простуды. У меня от слез в горле скребло. Витальку я не стеснялся и честно объяснил:
— Это потому, что зареветь хочется.
— Ну и пореви, — понимающе сказал Виталька.
У меня глаза уже были мокрые, но я сдержался и даже улыбнулся:
— Не буду. Ковер намокнет.
Я знал, что Виталька тоже улыбнулся, хотя и не видел его лица. Он сидел впереди, свесив ноги, а я лежал за ним и затылком упирался в его спину. Спина была худая, и даже сквозь толстый свитер я чувствовал острые Виталькины позвонки. Густой лесной воздух обтекал меня, как река, и только по его движению можно было ощутить скорость. Белые июльские облака были надо мной неподвижны. Солнце зажигало у меня на мокрых ресницах радужные круги, и я часто моргал, чтобы не мешали смотреть на облака. Но скоро ветер высушил ресницы.
— Жалко собаку, да? — не обернувшись, сказал Виталька.
— Ага, — прошептал я.
Если разобраться, то велика ли беда? Ну, умерла собака. Старая, почти незнакомая. Чего тут горевать? Плакать можно, когда настоящее горе. А такое горе у меня было: когда в больнице сказали про отца…
Я тряхнул головой: улетайте прочь, все горькие мысли!
— Не дергайся, — сказал Виталька. — Ты мне затылком всю поясницу раздолбил.
— Бедная поясница, — вздохнул я и сел по-турецки. Положил перед собой ключ, который до этого не выпускал из ладоней.
Ключ был сантиметров двадцать длиной. Шестигранный, как у толстого карандаша, стержень, кольцо с завитушками, и бородка со сквозным узором. И рыжие, как веснушки, пятна ржавчины.
Тяжелый ключ. Недаром его рядом с гирей повесили…
У измученной собаки, наверно, не хватило сил в последний раз подтянуть эту тяжесть — гирю и ключ. Собака легла под часами и не поднялась… А часы молчали… И сейчас молчат в совершенно пустом и никому не нужном доме.
Это плохо, если дом никому не нужен. Пока он был нужен собаке, это был все-таки дом, а сейчас неизвестно что…
И плохо, когда часы не идут, хотя могут идти…
Опять! Чтобы разогнать тоскливые мысли, я стукнул себя ключом по ноге. Виталька опять оглянулся.
— Дай-ка, я его в карман суну. А то уронишь.
— У тебя карманы всю жизнь продырявленные, — сумрачно сказал я. Расстегнул пряжку и надел ключ на поясок. — Так надежнее.
— Ой, какие мы балбесы! — воскликнул Виталька. — Мы же не проверили!
Он вытащил серебряную бумажку с оттиском скважины.
Мы приложили конец ключа к отпечатку.
— Вроде бы подходит, а? — удивленным шепотом сказал Виталька.
— Ну и что? Это снаружи подходит. А думаешь, внутри повернется?
Ключ повернулся.
Самое удивительное, что повернулся без натуги и скрежета. Мягко и бесшумно, будто замок недавно смазывали.
Мы с Виталькой переглянулись — не обрадованно, а скорее с испугом. Потом взялись за медное кольцо на двери и потянули. Дверь отошла тяжело, но без задержки и скрипа.
Перед нами словно вздохнул проснувшийся великан — дверь была как темная пасть, и оттуда качнулся нам навстречу сумрачный влажный воздух.