Минчин: С этого фильма вы стали…

Табаков: Нет, пожалуй, это было раньше. Это для зрителей, а для специалистов кино… Я вот помню серьезную статью М. Туровской. Называлась она «Олег Табаков – актер типажный», где она сравнивала меня с Игорем Ильинским. Каждому свое время, и человек выражает время.

Минчин: Какие еще фильмы?

Табаков: Если говорить об этапах, то, конечно, Олег Савин, затем переходный этап – «Молодо-зелено» К. Н. Воинова, потом «Гори, гори, моя звезда»; Шелленберг. Потом странная работа, по-моему, недооцененная – «Открытая книга» по повести Каверина, где я играл Мефистофеля от науки. Там очень многое о жизни, о типе этих людей, о страшности, об их вампирстве. Академик Крамов. До этого – «Механическое пианино». Очень непривычная, может быть, манера моя, многих шокировавшая, в такой непривычно лирической, нежной акварельной работе – такая внятная харя этого Щербука. А потом, конечно, Обломов, а после – Балаяна «Каштанка» и «Полеты во сне и наяву».

Минчин: «Москва слезам не верит»?

Табаков: Это тоже имело место.

Минчин: Фильм, который нашумел и получил «Оскара».

Табаков: Он и «Война и мир» получили «Оскара». Там есть еще длинность наших взаимоотношений с В. Меньшовым. Он был младше меня на 12–15 лет. Я был для него таким, как бы сказать, любимым актером. Он взял меня в «Розыгрыш», где я отца героя играл. Очень кассовый был фильм. Кстати, все фильмы Меньшова собирают фантастическое количество зрителей. «Москва слезам не верит» посмотрели 85 миллионов. Потом он настаивал, чтобы я сыграл «Любовь и голуби», но по времени у меня не вышло.

После этого были какие-то работы, которые мне дороги. Вот, скажем, мне очень интересны были бабелевские рассказы: «Искусство жить в Одессе», где я играл Цудечкиса, еще что-то я делал. Для телевидения я стал работать более последовательно. Из последних лет – работа по пьесе Щедрина «Тени». Это, пожалуй, настоящее. А потом я просто отвернулся от кино, потому что предлагали такую муть, что уже даже невозможно. Уже родилась внучка, и я не мог себе позволить…

Минчин: О фильме «Обломов»?

Табаков: Записанные мною главы по радио, видимо, произвели на Никиту и на Сашу Адабашьяна какое-то такое впечатление, и мы начали репетировать. Мы долго репетировали. Не очень складно что-то получалось, что-то не получалось, но я думаю, что в этом дуэте Сашка играл весьма важную роль, на мой взгляд. Человек абсолютного вкуса. Наверное, что-то не удалось в этой картине, но есть в ней пара сцен, таких – даже американские профессионалы снимали шляпу.

Минчин: Это очень известный фильм и в Европе, и…

Табаков: Даже дело не в этом, а в том, что это в каком-то смысле продолжение альтер-эго – жизненная философия. Хотите этими мерзостями заниматься, которыми мы занимаемся, – пожалуйста, но без меня. Вот это, ну и просто, наверное, потому что я – очень русский актер. Я ощущаю это. Мне не надо рассуждать, почему так. Я всего Гоголя ощущаю так. Салтыкова-Щедрина. Неслучайно. То, что связано с Замятиным, с Андреем Белым, Василием Аксеновым, это…

Минчин: Линия русской правды?!

Табаков: Ну да, то, что называется невероятным правдоподобием. Это все мне близко. Вампилов не требует ни разъяснений, ни комментариев, не надо замышлять, а потом долго идти к намеченной цели. Это рождалось естественно. Я помню, когда был последний день и пили шампанское, там был такой на Мойке – нет, на Обводном канале, по-моему, – у нас был дом, в котором была отремонтирована квартира, где мы и снимали квартиру Обломова. Там и другие сцены снимались. Вот, когда мы кончили, группа пировала. Мы с Никитой пошли в какую-то дальнюю комнату, как лошади, положили головы друг другу на плечи и плакали, потому что кончился кусок счастья. Просто счастья.

Минчин: Долго снимали?

Табаков: Нет. Месяц с небольшим – вторая серия. И месяц с небольшим – первая серия. Это совпало с таким тяжелым моментом: в это время Гришин прикрыл мою студию.

Минчин: Какой год?

Табаков: 1980-й. Вспоминаю, – и в этом смысле «Обломов» был такой мощной отдушиной.

Минчин: Потом и Гришина «прикрыли»!

Табаков: Царство ему небесное. Я знаю, что многие критики не приняли «Обломова». Но мне-то кажется, что в этой картине есть две сцены, есть финал. Господи, Боже мой! Не знаю, кто еще в нашем русском кино мог бы это сделать. Думаю, что только Никита. С его очень близким мне ощущением земли этой, нерасторжимости связей, невозможности быть где-то еще счастливым, как только здесь. Это очень важно. Для картины важно – созвучие душ наших.

Минчин: Какие ваши любимые фильмы?

Табаков: По сути дела, я назвал все. Я, наверное, уже фильмов девяносто снял, так что, как у паровоза, коэффициент полезного действия процентов 14.

Минчин: Смотрите вы свои картины? Какие чувства это вызывает?

Табаков: Нет. Ты знаешь, я уже столько натворил, если ты возьмешь программу телевидения, то получается, что я не схожу с экрана. Ты можешь представить? Это же можно намозолить глаза людям. Из ушей вынимать можно. А если еще учесть, что я очень много на радио работаю, и, как мне кажется, небезуспешно. Я записывал Толстого, Чехова, Астафьева, Искандера, Аксенова, Белова, Катаева, то есть Россия, как ни странно, знает меня. Ты спросил про кино? За последние годы, пожалуй, самый шумный успех принес мультипликационный фильм «Трое из Простоквашино». Спроси ребенка или спроси нормального интеллигентного человека – кот Матроскин стал фигурой нарицательной. По сути дела, до Горбачева существо, впервые произнесшее трезвые слова, вроде того, что «знаешь, как бутерброд надо есть? Ты думаешь, вот так вот, хлебом на язык? Нет, надо повернуть его, колбасой вкусной на язык класть». Знаменитый поворот событий. К чему это я говорю? Массмедиа, конечно, работает на меня.