Шрифт:
Настасья, вся сжавшись от острой боли сердечной, прижимается к нему, словно уже теряя навсегда, бормочет, шепчет - сама толком не понимая, что и говорит, - что-то жалкое, своё, неразумное, женское:
– Не езди, Саня, Санюшка! На кого…
И Александр крепче и крепче сжимает трепещущие плечи жены и сжимает зубы до дрожи в скулах, чувствуя, что и сам не может заставить себя оторваться от неё, поехать в Орду, на смерть, но что и не ехать уже нельзя.
Глава 10
Уже всюду текли ручьи, солнце пекло вовсю и кое-где начинали просыхать улицы, а тут задул упорный сиверик, нанесло белёсой мги и пошёл снег. Дуром, что Пасха на носу, завьюжило, стойно Святок! На второй день сугробы выросли до крыльца, вновь замело обсохшие было пригорки, далёкие леса и деревни по окоёму утонули в серо-синем сумраке, а ветер всё дул и дул, завывая в дымниках, всё несла и несла метель белою тонкою порошей, и уже шапками молодого снега укрыло плесковские тёсаные кровли, уже мужики лопатами начали разгребать сугробы в улицах, дивясь необычной весне. И уже совсем по-зимнему гляделся убелённый порошею простор Великой, за которым, неясные в снежной круговерти, вздымались островерхие плесковские костры с долгими пряслами стен и хороводом размытых метелью сквозистых звонниц и куполов над ними.
Андрей Кобыла стоял в долгом бараньем ордынском тулупе и бобровой шапке и с удовольствием подставлял режущему ветру разрумянившееся на холоде лицо, следил, как в снежном дыму то возникают, то скрываются башни псковского крома, - словно белый холодный пожар бушевал над городом. (Когда летом Псков загорелся и выгорел весь, мало не до тла, Андрей вспомнил, глядючи на сизо-багровые, гонимые ветром облака огня, эту весеннюю небывалую вьюгу.) В дымно-белых вихрях, проносящихся вдоль Великой, маячил, то скрываясь в снежной круговерти, то появляясь вновь, одинокий вершник. «Ко мне али не ко мне?
– гадал Кобыла.
– А стало быть седни гонцу!» Вершник, в очередную вынырнув из метели, издалека помахал рукой. «Ко мне!» - понял Андрей и шагнул встречь. Микита, тверской ключник Кобылы, с докрасна иссечённым ветром лицом, свалился с коня прямо в медвежьи объятья своего господина. Смачно расцелованный в обе щеки, сбрасывая снег с усов и бороды, Микита полез было за пазуху - за грамотой.
– Постой! В горницу взойдём!
– остановил его Андрей.
– Екой ты поспешной!
Влезли в жило. Пока разоболокались, Андрей кивнул слуге, - мигом собрали на стол. Микита хлебал, обжигаясь, щи, ел хлеб, с удовольствием опрокинув в глотку чашу красного фряжского, налитого господином, а Андрей, хмурясь и крякая, шевеля губами, медленно читал грамоту сводного брата, Федьки Шевляги. Оторвавшись от письма, вскинул на ключника лохмы бровей:
– Серебро-то хошь прислал?
Тот, давясь куском, быстро закивал головою. Проглотив, наконец вымолвил:
– Четыре рубли новогороцких! А снедное везут обозом!
– быстро примолвил он, видя, что хмурая складка на челе господина не разгладилась.
– Четыре рубли… Восемь гривенок… Мог бы и пять дослать!
– пробормотал Андрей.
– Шевляга, он Шевляга и есть!
Скоса кинув взгляд на тяжёлый кожаный мешочек, достанный Микитою, Андрей воздохнул и вопросил будто нехотя:
– Как там, в деревне?
– В Спасах?
– уточнил Микита.
– Вестимо!
– А, Бог миловал! Даве глядел: кони справны, и сеять есть чем, рожь добра.
– Не блодит Офонька-то?
– Да… как ить баять?
– Микита замялся.
– Немного-то есь!
– Скажи, ворочусь - шкуру с живого спущу!
– пообещал Андрей.
– Вот только в Замежье пакость приключилась, с Твердилою…
– Чего бы то?
– Человека убил!
– Ето постой… Какой же Твердило, кузнец?
– Он.
– Ну-у-у, - протянул Кобыла, - мужик доброй! Степенной мужик. Етот дуром и в драку не полезет! Князю доложено уже?
– Дак… В мёртвом теле… Князев суд…
– Мог бы Федька и пождать, не долагать! Узнай путём, што да как… Мню, не так-то просто тамо. За такого кузнеца, как Твердило, я и головную виру дам [25] , не постою!
– решительно присовокупил Андрей.
Микита почал было долагать о кормах.
– Ну, а Сивой-то, Мизгирь, - перебил Андрей, - какой ныне? Девок, поди, замуж повыдал всех?
– Дак што ж! Годы, господине!
– Уж и с приплодом, поди… Дивно! Помню, махоньки, едаки вот росточком, а востры… Утешные у него чада… А у Селянина, бочара, сын-от здоров?
25
За такого кузнеца… я и головную виру дам…– Вира - штраф за убийство по древнерусскому праву.
– Которой?
– Да хошь… Верно, двое ведь у ево!
– Старшего-то Бог прибрал; кака-то болесть, не то остуда пала…
– А второй?
– Плотничает!
– Плотничает, говоришь?
– переспросил Кобыла, поглядывая в маленькое слюдяное оконце, за которым бесновалась, завывая и шипя, вьюга, и с откровенною тоскою пробормотал:
– А как Селька косил! Загляденье! Меня ить не пораз окашивал!
– И, крепко сжав щеки ладонями, покрутил головой.
– Стосковались, Андрей Иваныч?
– участливо вопросил Микита.