–  Знаю. Уже два дня знаю об этом, сын, - чуть помедлив, отмолвил Иван.
– Садись! Стоем стоять - дым-от очи выест! Вон скамья.

Он опять помедлил, снова устремив очи к печному пламени.

–  Даве гонец примчал. Да без грамоты. Я и не похотел тебе баяти.

–  Грамота пришла.

–  Что пишут?

–  Пишут, что никакого бора не собрали, новгородская рать подошла, отбиты и разбиты. Теперь ворочают домовь, «посрамлены и ранены».

–  Посрамлены и ранены… - словно в забытьи повторил Иван.
– Посрамлены!

–  Ты, батя, оттого здеся?
– заботно спросил Семён.

Иван глянул на сына, усмехнулся; молча, отрицая, покачал головой.

Холоп вошёл с дровами. Опасливо глянул на князя и на княжича в шитом травами белошёлковом сарафане сверх голубого домашнего зипуна, на его булгарские, цветной кожи, сапоги. Споро подбросил дрова в печь. Вышел, плотнее притворив двери. Иван проводил холопа глазами. Когда закрылась дверь, возразил:

–  Любо мне тут! Зри: живой огонь. И дым и горечь дымная - испод!

Семён возвёл было брови, не понимая.

–  У каждого дела есть свой испод, - пояснил отец.
– Там, в горнице, изразчатая печь, тепло и благая воня, воздушная легота. Здесь - безумство огня и горечь дымная. Можно сидеть там и не ведать сего чёрного покоя, можно и отсюда зрети, не чая инова жилья! Но убери сей огнь, станет ли там тепло? И, напротив, не для того ли горнего тепла огнь сей возжигают? Похотети здесь чистоты воздушныя - загасити огнь, и хлад обнимет не токмо те вышние горницы, но и сию дымную клеть ознобит! Так и всё в жизни переплетено и завязано и ко взаимной пользе живёт, хотя бы и казалось инако! Не будем посылать новой рати на Двину. И на Новгород не пойдём. Ежели новогородцы паки разобьют московитов, боюсь, мы с тобою потеряем столько, что и всем серебром закамским нам того не окупити станет, сын! Ныне приходит сказать, что владыка Василий умнее меня.

Семён, только что кипевший воинским пылом, глядел на отца, остывая, но всё ещё не веря, что родитель прав.

–  Не веришь?
– словно читая в мыслях, вопросил Иван. Холоп снова вошёл с дровами. Калита, паки переждав, уже в лёгком нетерпении, когда тот наложит печи, продолжил:

–  В этой рати моя вина. Поспешил. И ты запомни отцову беду, Семён. Никогда не спеши с Новгородом!

Он понурил плечи, поник, глядя в огонь.

–  Так блазнит при жизни своей всё измысленное свершить! Вот и спешишь. А неможно. Да и пред Богом нельзя, наверное… Грешно! Ты, Сёмушка, - он поднял глаза на сына, и что-то молящее, жалобное, так что у Семена защипало глаза, прозвучало вдруг в отцовом голосе, - ты, при смерти моей, дела моего не покинь!

Княжич круто согнул выю, пряча глаза, отмолвил глухо:

–  Не покину, батя. Клянусь!

–  Верю. Верую!
– с тихою силой отозвался Калита.
– Ваня… робок. Андрей… Нет того и в Андрее. На тебя, одного! Вся земля… Весь язык… Русь… Альбо уж не нать было нам спорить с Тверью!

–  Что ты, батя?!
– почти выкрикнул Семён.

–  Александра зовут в Орду. С честью зовут. Я вызнал. Боюсь… Узбек…

–  Великое княжение?
– с трепетом вопросил Семён.

–  Да.

Вновь раздались тяжёлые шаги холопа.

–  Пойдём в казну, здесь не дадут поговорить!
– сказал, подымаясь, Калита.

Вышли. Переходами, вдоль сеней, потом мимо книжарни, спустились узкою лестницею под повалушу, мимо сторожи, почтительно расступившейся перед своим господином, вниз, ещё раз вниз, во мрак и погребной холод, отмыкая тяжкие створы дверей.

Здесь, в хранилище государевой казны, было тихо. Сюда не дерзал заходить никто, кроме старшего дьяка, казначея и самого великого князя. Калита любил уединяться в своём казнохранилище и думать, перебирая сокровища, не такие уж и обильные, ибо многое - слишком многое!
– долго не задерживалось тут, а уходило всё туда, туда и туда, в Орду, к хану Узбеку. Власть стоила денег, а он собирал для себя не богатства - власть. И за неё платил. Столь щедро, что арабы действительно полагали за верное, что в Руссии, у великого коназа урусутского, имеются серебряные рудники.

Крохотные оконца в толстых решётках витого железа почти не пропускали света. Иван сам зажёг свечи от лампадного огня. Осветилась врытая в землю и до полустены обложенная кирпичом палата, из коей, на случай огненной беды, вёл лаз ещё ниже под землю, куда по нужде удобно было спустить ларцы, сундуки и скрыни с бесценным добром великокняжеским.

Серебряные овначи, чумы, кубцы, достоканы, чаши, чары и блюда стояли тут прямо на открытых полках, в нишах стен, сто раз сосчитанные, учтённые, хоть и часто менявшиеся: подарки хану отсылались достаточно часто. Русская и цареградская работа густо дополнялась узорной восточной. То были отдарки Узбековы и то, что примысливал Калита, бывая в Орде. Семён невольно засмотрелся на густо выставленную здесь красоту. Ему пока ещё бывать в казне приходилось не часто. Отец останавливал то у одной, то у другой полки, показывал, объясняя, что и откудова достано. Своим ключом отпирая сундуки, молча являл Семёну связки соболей, куниц и бобров, тусклые груды гривен-новгородок, кожаные мешки с кораблениками, немецкими артугами и восточными диргемами. Уже в конце палаты, за особою дверью, бережно отпертою Калитой, и из ниши особой, с резною дверцею, где были поставлены и разложены вещи из золота и драгих каменьев, Калита вынул нечто, показавшееся издали даже и невзрачным. Сказал значительно:

–  Вот это ты никому не отдашь. Вот этот золотой крест, Парамшина дела, эту иконку малую на изумруде, ларец-сардоникс - всё то батюшково, наследственное, неотторжимое. Ларец сей, по преданию, цесаря Августа римского. И оттоле, через Византий, рекомый Царьград, передася в русскую землю. Зри! Мал и невзрачен, но с ним перешла к нам частица власти кесарей Рима и Цареграда - градов, одержавших мир в деснице своей! Но Рим пал из-за заблуждений пап римских и мрака язычества. А Царьград тяжко болен ныне. Возможет ли малая Москва, хотя и через века, стати третьим Римом? Взирая на ларец сей, помысли о том, и паки помысли! Мне того не узрети. И ты не узришь. Иные! Мы же, вот…