Всех раненых половцы сажали на лошадей и везли в свой стан. Остальных сдавшихся пересчитывали и вязали одной веревкой сразу по десять человек. Затем каждый десяток под присмотром одного всадника тоже следовал в становище.

На холме оставалось еще около трех тысяч человек.

Намерение русичей стало понятно, когда они, закрывшись щитами, спустились с холма и двинулись к речному берегу, поросшему камышом и ивой.

Враз загудели половецкие трубы. С диким воем степняки двинулись на русичей. Со стороны реки наступали пешие половцы, со стороны степи — конные.

Вышеслав просто оглох от шума, видя вокруг себя кромешный ад из сверкающих сабель, лязгающих мечей, щитов и шлемов, по которым громыхали удары палиц и топоров. Сотни и сотни половецких воинов бесстрашно лезли прямо на русские копья, а за их спинами теснились тысячи других.

Не прошло и часа отчаянной сечи, а русский строй уже рассекли на два отряда, взяв оба в плотное кольцо.

Куряне и остатки Игорева полка, вдохновляемые мужеством Вышаты и Всеволода, которые бились впереди, медленно, но продвигались к реке.

Вот наехала на Вышату половецкая богатырша без шлема, с разметавшимися желтыми косами и сразила гридничего коротким копьем. Затем, вздыбив своего буланого коня, с торжествующим кличем поскакала прочь.

Место Вышаты заступил Омеля со своим страшным топором в руках. Как орехи лопаются половецкие шлемы от его крепких ударов, летят в разные стороны окровавленные клочья человеческой плоти, отрубленные головы и руки.

Уже совсем близко река.

Дотянулся какой-то степняк копьем до знаменосца Никодима, прямо в сердце угодил тяжелый наконечник. Охнул дружинник и упал наземь, вместе с ним повалился и стяг Игорев.

К мертвому Никодиму подскочил Ельша-трубач и вновь поднял знамя.

Суровый лик Всевышнего в обрамлении золотого нимба, колыхаясь на ветру, с печалью взирал на жестокую сечу.

Одолевает бесово племя христианское воинство. Уже пали стяги Владимира и Святослава. Тысяцкий Рагуил, видя, что отряд его тает на глазах, а к курянам не пробиться, повелел своим ратникам сдаваться в плен.

Вот и речной берег.

Русичи и половцы, сойдясь врукопашную, топчут и мнут заросли ломкого ольшаника.

Омеля ударом топора сбил с лошади знатного половца. Тот кувыркнулся прямо в воду, и река понесла его безжизненное тело. В одном месте русичи загнали степняков на мелководье, рубят их мечами, навалили грудой, так что на отмели образовался островок из мертвых тел.

Сразу две стрелы угодили в Ельшу. Из последних сил воткнул он древко знамени в топкий ил и упал рядом.

Толкаясь, русичи устремились в реку, ища спасения на том берегу. Кто сбрасывал с себя кольчугу, кто шлем, кто сапоги. В спешке и толкучке ратники повалили собственный стяг.

Вышеслав бросился было поднимать знамя, но Омеля удержал его:

— Да куда ж ты, чудак! Нету более дружины, теперь каждый за себя.

Вышеслав в растерянности огляделся вокруг.

Лишь немногие из русичей продолжали биться с половцами. Большинство же, бросив оружие, плыли на другую сторону, борясь с течением. По плывущим били из луков половцы. Стрелы так и чиркали по воде.

Омеля дернул Вышеслава за рукав:

— Давай за мной. Чего встал?

Вышеслав тупо подчинился, шаг за шагом погружаясь в мутный речной поток. Рядом проплыл чей-то перевернутый шлем. Сзади не утихали вопли половцев и звон мечей.

Вышеслав оглянулся и увидел Всеволода на бугре, меч в его руке так и сверкал, отпугивая половцев, которые кружили вокруг него, словно стая волков вокруг вожака-оленя. Дружинников рядом со Всеволодом было совсем немного.

Оступившись, Вышеслав хлебнул воды и закашлялся. Он выронил меч, и тот сразу ушел на дно. Вышеслав хотел было нырнуть, но Омеля потащил его за собой, ругаясь сквозь зубы.

Единственное, что успел сделать Вышеслав перед тем, как дно ушло у него из-под ног, это сбросить шлем с головы. Цепляясь за Омелю, он старался плыть, но сапоги и кольчуга тянули вниз, на глубину. Вынырнув раза два, Вышеслав опять глотнул воды, постарался перевернуться на спину и не смог — до того обессилел. Он закрыл глаза, чувствуя, что погружается в коричневый мрак, мышцы напряглись до предела. И в этот миг рука Омели выдернула Вышеслава на поверхность.

Загребая одной рукой, Омеля дышал шумно, как бык. Он плыл наперекор течению, вздымая буруны, и тащил за собой обессилевшего Вышеслава.

Лишь немногие из русичей доплыли до спасительных камышей. Доплыл и Омеля.

Таща на себе Вышеслава через камышовые заросли, Омеля добродушно ворчал:

— Плаваешь ты, брат, как топор без топорища. Иль ты половецкого злата себе в сапоги напихал? Коль так, то мы, стало быть, и живы и богаты!

И Омеля расхохотался, довольный своей шуткой.