— Можешь не продолжать, — сказал Вышеслав. — Жены князей столь же испорчены властью, сколь и мужья их.

— Не власть портит, а богатство, — не согласился Игорь.

— Где богатство, там и власть, — возразил Вышеслав, — одного без другого не бывает.

— Отец мой покойный, по-твоему, был испорчен властью и богатством? — спросил Игорь.

— Не думаю, — покачал головой Вышеслав. — Из всех Ольговичей он, пожалуй, единственный, кто ни разу не поступился честью ради корысти. Уже только то, что он отверг все личные выгоды ради спасения из плена брата Игоря, говорит о многом. Душа у него была не с хлебный кус.

— Причем отец старался вырвать из плена брата, который однажды предал его! — воскликнул Игорь.

— Святослав Ольгович был истинный христианин, — с уважением произнес Вышеслав.

— Я вижу, именно это качество ты и стараешься выделить, Когда пишешь в летописи об моем отце, — заметил Игорь. — Почему бы тебе не отметить и то, какой он был искусный полководец?

— Воителей славных немало было на Руси, но не все они следовали христианским заповедям в той мере, как твой отец, — ответил Вышеслав. — Мне хочется, чтобы те, кто будет читать эту летопись, узрели за чередой кровавых битв и неурядиц, что твой отец, обнажая меч, не забывал и о своем нательном кресте.

С уважением отзывалась о Святославе Ольговиче и Ефросинья.

Она знала, что отец Игоря был дружен с ее отцом, и была благодарна умершему свекру за то, что он когда-то наметил ее, еще несмышленую девочку, в жены своему сыну. Ефросинья полюбила Игоря с самой первой встречи с ним и продолжала любить его даже теперь, когда ее муж открыто сожительствовал с половчанкой Аленой, приставленной к их младшим сыновьям.

Догадывался об этом и Вышеслав, который частенько встречался в княжеском тереме с Аленой и по ее поведению мог определить, что она пользуется особым расположением Игоря. Сочувствуя Ефросинье, Вышеслав пытался вразумить Игоря, говоря ему, что не по-христиански при живой жене любовницу заводить.

Но Игорь был глух к увещеваниям друга на эту тему…

Однако вскоре произошли события, невольно сблизившие Игоря и Ефросинью.

Миновал год с той поры, как Святослав Всеволодович собирал князей идти ратью на галицкого князя. И вот изгой, из-за которого едва не вспыхнула кровавая распря, неожиданно объявился в Новгороде-Северском.

Игорь встретил своего шурина, сидя на троне в окружении бояр. Здесь же находились Игоревы ближние дружинники и воеводы. Только что уехали послы черниговского князя, которые предупредили Игоря, чтоб не шел он супротив старших братьев и не принимал у себя сына Ярослава Осмомысла, коему отказали в приюте волынский и суздальский князья.

Отъехали послы в свою вотчину, а Владимир Ярославич тут как тут, едва в воротах городских не столкнулся с черниговцами.

— Рад видеть тебя, брат, — обратился Игорь к незваному гостю. — По нужде ты здесь иль по доброй воле?

— Челом тебе бью, Игорь Святославич, — с поклоном произнес Владимир. — Гоним я ныне отовсюду, коль еще и ты меня прогонишь, то хоть к половцам беги. К милосердию твоему взываю и заклинаю тебя любовью сестры моей, с коей ты в супружестве живешь.

Владимир опять поклонился. То же самое сделала его немногочисленная свита.

— Откуда путь держишь, друг мой? — спросил Игорь.

— Из Киева, — ответил Владимир, — от тестя своего многобоязненного.

От Игоря не укрылась неприязнь в голосе Владимира.

— Что же не приютил тебя Святослав Всеволодович?

— Для жены моей и сына нашлось место во дворце у Святослава, а мне было велено убираться на все четыре стороны. Опасается Святослав гнева отца моего, который и ляхов, и князя волынского, и князя суздальского застращал, чтоб меня на порог не пускали. — Владимир горько усмехнулся. — Иной в изгойство попадает, поскольку братьев много имеет, а уделов на всех не хватает. Иной отца рано потеряет, а дядья его все себе растащат. У меня же братьев нет, лишь сестра. Отец жив-здоров, а я вот — в изгоях.

— Не печалься, брат, — промолвил Игорь, — я тебя не прогоню. Живи у меня сколь душе угодно. Я родство наше помню, и Ефросинья тебе будет рада.

У несчастного Владимира после этих слов на глазах навернулись слезы. Он, запинаясь от волнения, стал благодарить.

Игорь покинул трон и, шагнув к Владимиру, прижал его к себе…

Благородный поступок Игоря одобрили далеко не все его приближенные. Среди бояр были такие, которые страшились гнева галицкого князя.

— Войско у Осмомысла несметное, что делать станем, ежели он войной на нас пойдет? — выговаривали они Игорю. — Не будил бы ты лихо, князь. Не пускал бы к себе Владимира. Пущай он едет в Смоленск иль в Полоцк либо куда подальше!

Высказал свои опасения Игорю и воевода Бренк:

— С огнем играешь, княже. Великим князьям вызов бросаешь! Сие не понравится Святославу Всеволодовичу. Из-за тебя Ярослав Осмомысл на всех Ольговичей ополчиться может. Тесть твой ныне в такой силе, что, если пожелает, не бывать Святославу на столе киевском.

— Между двух жерновов руку суешь, княже, — вторил Бренку гридничий Вышата. — Не выстоять нам ни против Галича, ни против Киева!

Но Игорь не изменил своего решения: он был уверен, что отец на его месте поступил бы так же.