видимой причины ее смерти, кроме разве дыхания самой Беатриче, которая опять

перекрестилась и с тяжелым вздохом наклонилась над мертвым насекомым.

Невольное движение Джованни привлекло ее внимание к окну. Она подняла

глаза и увидела сверкающую золотом волос голову юноши, безупречная красота

которого скорее напоминала древнего грека, нежели итальянца, Джованни, едва

сознавая, что он делает, бросил к ее ногам букет цветов.

– Синьора, - сказал он, - эти цветы чисты и безвредны. Примите их как

знак уважения к вам Джованни Гуасконти.

– Благодарю вас, синьор, - ответила Беатриче голосом, прозвучавшим, как

музыка, с лукавым кокетством полуребенка-полуженщины.
– Я с радостью

принимаю ваш дар и хотела бы предложить вам взамен этот пурпурный цветок, но

боюсь, что не смогу добросить его до вашего окна. Поэтому синьору Гуасконти

придется удовольствоваться моей благодарностью.

Она подняла букет, упавший в траву, а затем, как бы устыдившись, что, забыв девичью скромность, ответила на любезность незнакомца, быстрыми шагами

направилась к дому. Хотя все это свершилось в несколько мгновений, Джованни

показалось, что, когда молодая девушка подошла к дверям дома, цветы в ее

руках уже увяли. Конечно, это была нелепая мысль, ибо кто может на таком

расстоянии отличить увядший цветок от свежего?

В течение нескольких дней после этого Джованни избегал подходить к

окну, выходившему в сад доктора Рапачини, как будто бы ожидая в нем увидеть

нечто уродливое и страшное. Юноша почувствовал, что, заговорив с Беатриче, он в некотором роде отдал себя во власть какой-то таинственной силы. Самым

благоразумным было бы, зная об опасности, грозившей его сердцу, тотчас же

покинуть этот дом и даже Падую; менее благоразумным - постараться видеть

Беатриче каждый день, чтобы приучить себя, насколько возможно, к ее облику, возвращая его тем самым жестоко и систематически в границы обычного. И, наконец, самым неблагоразумным (а именно так и поступил Джованни) -

оставаясь вблизи девушки, избегать встреч с нею и вместе с тем постоянно

занимать ею свое воображение, давая ему все новую пищу для фантастических и

беспорядочных образов. Глубиной чувства Гуасконти не отличался или по

крайней мере глубина эта была еще не изведана, но у него было живое

воображение и горячий южный темперамент, и от этого лихорадка в его крови

усиливалась с каждой минутой. Обладала ли Беатриче ужасными свойствами, которые наблюдал Джованни, - смертоносным дыханием и таинственным сродством

с прекрасными, но губительными цветами, - так или иначе, она отравила все

его существо неуловимым, но жестоким ядом. Это была не любовь, хотя

необыкновенная красота девушки сводила Джованни с ума; не ужас, хотя он и

подозревал, что ее душа наполнена такой же губительной отравой, как и ее

тело. Это было чадо любви и ужаса, сохранившее в себе свойства каждого из

родителей, и сжигавшее, подобно огню, и заставлявшее содрогаться. Джованни

не знал, чего ему бояться, и еще меньше - на что ему надеяться; в его душе

надежда и страх вели нескончаемую борьбу, попеременно одерживая победу друг

над другом. Благословенны простые чувства, будь они мрачными или светлыми!

Но смешение их в нашей душе сжигает ее адским огнем.

Иногда, чтобы приглушить лихорадку в крови, он предпринимал длинные

прогулки по улицам Падуи или ее окрестностям. Но так как шагал он в такт

ударам своего сердца, его прогулки зачастую превращались в стремительный

бег. Однажды, схваченный за руку каким-то дородным человеком, он вынужден

был остановиться: толстяк, проходя мимо, узнал юношу и, бросившись за ним, чуть не задохнулся, пытаясь догнать его.

– Синьор Джованни! Мой юный друг! Остановитесь!
– закричал он.
– Разве

вы не узнаете меня? Право, я бы не удивился этому, если бы изменился так же

сильно, как и вы!

Это был Пьетро Бальони, встреч с которым Джованни старательно избегал, опасаясь, что проницательный профессор проникнет в его тайну. Молодой

человек, с трудом придя в себя, ответил, словно пробудившись от сна: - Да, я действительно Джованни, а вы профессор Пьетро Бальони. А теперь

позвольте мне удалиться!

– Одну минуту, синьор Джованни Гуасконти, одну минутку, - промолвил