пламени, - но ни одного поцелуя, ни пожатия рук, ни одной нежной ласки -

ничего, что любовь требует и освящает. Он ни разу не коснулся ее сверкающих

локонов и даже одежды - так сильна была невидимая преграда между ними; никогда платье Беатриче, развеваемое ветерком, не коснулось Джованни. В те

редкие мгновения, когда он, забывшись, пытался преступить эту грань, лицо

Беатриче становилось таким печальным и строгим, на нем появлялось выражение

такого горестного одиночества, что не нужны были слова, чтобы юноша

опомнился. В эти мгновения темные подозрения, словно чудовища, выползали из

пещер его сердца и дерзко смотрели ему в лицо. Любовь его слабела и

рассеивалась, как утренний туман. И по мере того как исчезала любовь, сомнения приобретали все большую и большую реальность. Но стоило лицу

Беатриче проясниться после этой мгновенной, набежавшей на него тени, и она

из таинственного, внушавшего тревогу существа, за которым он следил с

отвращением и ужасом, вновь превращалась в прекрасную и наивную девушку, в

которую он верил всей душой, что бы ни говорил ему рассудок.

Между тем прошло уже достаточно времени с тех пор, как Джованни

встретил Пьетро Бальони. Однажды утром молодой человек был неприятно удивлен

посещением профессора, о котором он ни разу не вспомнил в течение этих

недель и охотно бы забыл вовсе. Отдавшись всепоглощающей страсти, Джованни

не выносил общества людей, за исключением тех, кто мог бы понять его и

проявить сочувствие к состоянию его души. Ничего подобного, разумеется, не

мог он ожидать от профессора Бальони.

После нескольких минут непринужденного разговора о событиях, происшедших в городе и университете, посетитель резко переменил тему.

– Недавно мне довелось, - сказал он, - прочесть у одного из классиков

древности историю, которая меня чрезвычайно заинтересовала. Возможно, вы

даже ее помните. Это история об индийском принце, пославшем в дар Александру

Македонскому прекрасную женщину. Она была свежа, как утренняя заря, и

прекрасна, как закатное небо. Но что особенно отличало ее - это аромат ее

дыхания, еще более упоительный, чем запах персидских роз. Александр, как и

следовало ожидать от юного завоевателя, влюбился в нее с первого взгляда. Но

ученый врач, находившийся случайно подле них, сумел разгадать роковую тайну

прекрасной женщины.

– И что же это была за тайна?
– спросил Джованни, старательно избегая

пытливого взгляда профессора.

– Эта прекрасная женщина, - продолжал Бальони многозначительно, - со

дня своего рождения питалась ядами, так что в конце концов они пропитали ее

всю и она стала самым смертоносным существом на свете. Яд был ее стихией. Ее

ароматное дыхание отравляло воздух, ее любовь была ядовитой, ее объятия

несли смерть. Не правда ли, удивительная история?

– Сказка, пригодная разве для детей!
– воскликнул Джованни, торопливо

поднимаясь со своего места.
– Я удивляюсь, как ваша милость находит время

читать подобную чепуху.

– Однако что это?
– сказал профессор, с беспокойством озираясь вокруг.

– Какими странными духами пропитан воздух вашей комнаты! Не запах ли это

ваших перчаток? Он слабый, но восхитительный, и в то же время в нем есть

что-то неприятное. Случись мне продолжительное время вдыхать этот аромат, я, кажется, заболел бы… Он напоминает запах какого-то цветка, но я не вижу

цветов в вашей комнате.

– Их здесь нет, - ответил Джованни, лицо которого, в то время как

говорил профессор, покрылось мертвенной бледностью, - как нет и запаха, который лишь почудился вашей милости. Обоняние - одно из тех чувств, которые

зависят одинаково как от нашей физической, так и духовной сущности, и часто

мы заблуждаемся, принимая мысли о запахе или воспоминание о нем за самый

запах.

– Все это так, - промолвил Бальони, - но мой трезвый ум вряд ли

способен сыграть со мной такую шутку. И уж если бы мне почудился запах, то

это был бы запах одного из зловонных аптекарских зелий, которые приготовлял