то изрекал трескучие фразы о любви к отечеству, национальной гордости и

правах народа, то лукавым, двусмысленным шепотком бросал какие-то крамольные

намеки, столь, однако, туманные, что даже сам он едва ли улавливал их

сущность; то, наконец, принимался декламировать с верноподданническим

пафосом в голосе, словно его отлично слаженным периодам внимало царственное

ухо. Тем временем полковник Киллигру напевал веселую застольную песню, позванивая бокалом в такт припеву, причем его взор то и дело возвращался к

округлым формам вдовы Уичерли. Сидевший напротив него мистер Медберн

углубился в сложные денежные расчеты, в которые странным образом вплетался

проект снабжения Ост-Индии льдом с помощью четверки китов, впряженных в

полярный айсберг.

Что до вдовы Уичерли, она стояла перед зеркалом, жеманно улыбаясь и

делая реверансы собственному изображению, словно старому другу, любимому

больше всех на свете. Она почти вплотную прижимала лицо к стеклу, чтобы

рассмотреть, действительно ли исчезла какая-нибудь давно знакомая складочка

или морщинка. Она проверяла, весь ли снег растаял в ее волосах и можно ли

без всяких опасений сбросить с головы старушечий чепец. Наконец, круто

повернувшись, она танцующей походкой направилась к столу.

– Мой милый доктор!
– воскликнула она.
– Прошу вас, налейте мне еще

бокал.

– Сделайте милость, сударыня, сделайте милость, - с готовностью

отозвался доктор Хейдеггер.
– Взгляните! Я уже наполнил все бокалы.

И в самом деле, все четыре бокала стояли на столе, до краев полные

чудесной влаги, и на поверхности вскакивали пузырьки, переливаясь радужным

блеском алмазов. День близился к закату, и сумрак в комнате сгустился, но

мягкое и ровное сияние, похожее на лунный свет, исходило от чаши и ложилось

на лица гостей и на почтенные седины самого доктора. Он сидел в дубовом

кресле с высокой спинкой, покрытой замысловатою резьбою, похожий в своем

величавом благообразии на олицетворение того самого Времени, могущество

которого еще никто не пытался оспаривать до этой четверки счастливцев. И

даже они, торопливо осушая третий бокал с водой Источника юности, почувствовали безотчетный страх перед загадочным выражением этого лица. Но в

следующее мгновение хмельной поток молодых сил хлынул в их жилы. Они были

теперь в самом расцвете счастливой юности. Старость с ее унылой свитой

забот, печалей и недугов осталась позади, как воспоминание о неприятном сне, от которого они с облегчением пробудились. Душа вновь обрела ту

недолговечную свежесть, без которой быстролетные впечатления жизни кажутся

лишь галереей потускневших от времени картин, и мир волшебно заиграл перед

ними всеми своими красками. Они чувствовали себя подобно первозданным

существам в первозданной вселенной.

– Мы молоды! Мы молоды!
– ликуя, кричали они. Юность, как ранее

глубокая старость, стерла характерные особенности каждого, столь ярко

выраженные в среднюю пору жизни, и сроднила их между собой. То были теперь

четверо шаловливых юнцов, резвившихся со всем безудержным весельем, присущим

их возрасту. Удивительным образом их задор проявлялся охотнее всего в

насмешках над той самой немощью преклонных лет, жертвами которой они были

еще совсем недавно. Они громко потешались над своей старомодной одеждой, над

долгополыми сюртуками и двубортными жилетами молодых людей, над чепцом юной

красавицы. Один ковылял по паркету, подражая походке старого подагрика; другой оседлал нос очками и с притворным вниманием перелистывал страницы

волшебной книги; третий уселся в глубокое кресло, передразнивая исполненную

величавого достоинства позу самого доктора. Потом все трое, радостно крича, стали прыгать и носиться по комнате. Вдова Уичерли - если только можно

назвать этим именем цветущую девушку - подбежала к креслу доктора с лукавой

улыбкой на розовом личике.

– Доктор, милый мой старичок!
– воскликнула она.
– Вставайте-ка, я хочу

потанцевать с вами!
– И все четверо захохотали пуще прежнего, представляя

себе, как смешон будет старый доктор за этим занятием.