более твердой древесиной; у их подножия рос густой молодняк, но кое-где

виднелись проплешины, усыпанные сухими опавшими листьями. Стоило хрустнуть

ветке - словно лес расправлял плечи, пробуждаясь ото сна - как Ройбен

инстинктивно вскидывал ствол мушкета и быстро оглядывался по сторонам, однако, убедившись, что поблизости нет никакого зверя, снова предавался

своим мыслям. Он думал о странной силе, которая увлекла его с заранее

намеченного пути в сердце этой дикой глуши, и, неспособный проникнуть в

потаенный уголок своей души, где прятались сокрытые мотивы, верил, что

какой-то сверхъестественный голос зовет его вперед и не позволяет вернуться.

Он верил, что само Небо дает ему возможность искупить некогда совершенный

грех, разыскав останки, так долго пролежавшие непогребенными, и надеялся, что когда земля покроет их, мир снизойдет в его измученное сердце. Из этих

размышлений Ройбена вывел шорох, раздавшийся в нескольких шагах от места, где он стоял. Заметив какое-то движение в густом подлеске, он поднял мушкет

и выстрелил, побуждаемый инстинктом охотника. Раздавшийся следом стон, которым даже звери могут выразить боль своей агонии, возвестил, что его пуля

попала в цель. Заросли кустарника, куда выстрелил Ройбен, тесно обступали

подножие утеса, формой и гладкостью одной из своих граней напоминавшего

огромный могильный камень. Словно отражение в зеркале, образ этот вспыхнул в

памяти Ройбена; он даже узнал прожилки, походившие на письмена давно

забытого языка. Все осталось по-прежнему, только молодой подлесок вытянулся

вверх и скрыл основание скалы, у которого, возможно, все еще сидел Роджер

Малвин. Однако в следующее мгновение глаз Ройбена уловил перемену, совершившуюся с тех пор, как он стоял здесь в последний раз, спрятавшись за

корнями вывороченного из земли старого дерева. Тоненький дубок, к верхушке

которого он привязал когда-то запятнанный кровью платок - символ своего

обета, за эти годы превратился в крепкое, хоть и не достигшее зрелости, дерево с раскидистой кроной. Но было в нем что-то, заставившее Ройбена

содрогнуться: тогда как нижние ветви были полны жизненных соков и густо

одеты листвой, верхнюю часть поразила болезнь, скрытая порча, и одинокая, иссохшая ветка указывала в небо, словно окостеневший палец мертвеца. Ройбен

вспомнил, как много лет назад маленький флаг развевался над ней - тогда

живой и зеленой. Чья вина погубила ее?

* Доркас, оставшись в одиночестве после ухода мужчин, продолжала

приготовления к ужину. Вместо стола ей служил обросший мхом, могучий ствол

упавшего дерева, на самой широкой части которого она расстелила белоснежную

салфетку и расставила начищенную до блеска оловянную посуду - остатки былой

роскоши и гордости. Этот крохотный островок домашнего уюта производил

странное впечатление на фоне первобытной глуши. Солнечный свет еще золотил

верхушки растущих на холмах деревьев, но в ложбине между их склонами, где

был разбит маленький лагерь, уже сгущались вечерние тени, так что корявые

стволы сосен и темную листву стеснившихся вокруг дубов окрашивало

единственно пламя костра. На сердце у Доркас не было печали, ибо она знала, что лучше странствовать по глухим лесам вместе с двумя дорогими ей людьми, чем затеряться в равнодушной толпе, где никому нет до тебя дела. Она

мастерила из толстых веток подобие сидений для сына и мужа и напевала песню, которой выучилась в годы юности. Незамысловатое творение безвестного

бродячего певца в трогательных словах описывало зимний вечер на пограничной

заставе, где в доме, защищенном высокими сугробами от вторжения свирепых

индейцев, семья наслаждается теплом и покоем. Песня обладала тем безыскусным

очарованием, которое присуще незаимствованной мысли, и четыре повторявшихся

строки вспыхивали, подобно бликам огня в очаге, чьи радости они воспевали. В

них поэт сумел передать ощущение любви и семейного счастья, где слово и

образ дополняли друг друга. Когда Доркас пела, ей казалось, будто вокруг

снова стены родного дома; она не видела больше угрюмых сосен, не слышала

ветра, который в начале каждого куплета посылал ей тяжелый вздох, чтобы в