конце жалобным всхлипом замереть в ветвях. Раздавшийся вдруг выстрел

заставил женщину вздрогнуть - то ли своей внезапностью, то ли сознанием, что

она одна в лесу, у костра. Но уже в следующее мгновение, сообразив, что звук

донесся с той стороны, куда ушел сын, Доркас рассмеялась в порыве

материнской гордости.
– Мой храбрый юный охотник!
– воскликнула она.
– Не

иначе как Сайрус подстрелил оленя! Какое-то время она помедлила в ожидании -

не послышатся ли шаги юноши, спешащего похвалиться перед ней своим успехом.

Однако он не появлялся; тогда Доркас весело позвала: - Сайрус! Сайрус! Но

юноши все не было, и, поскольку выстрел прозвучал где-то совсем рядом, женщина решила сама отправиться на поиски сына - ведь ее помощь могла

оказаться не лишней, чтобы дотащить до лагеря добытую им - как она льстила

себе надеждой - дичь. Доркас пошла в ту сторону, откуда донеслось эхо

смолкнувшего выстрела, продолжая напевать, чтобы Сайрус узнал о ее

приближении и поспешил навстречу. Она ждала, что его лицо, сияющее озорной

улыбкой, вот-вот покажется из-за ствола какого-нибудь дерева или укромного

местечка среди густого кустарника, и в обманчивом вечернем свете (солнце уже

ушло за горизонт) ей пару раз чудилось, будто он выглядывает из листвы и

машет рукой, стоя у подножия крутого утеса. Но, подойдя ближе и как следует

присмотревшись, Доркас увидела, что это всего лишь ствол молодого дубка, одна из ветвей которого, простершаяся дальше прочих, раскачивается от ветра.

Женщина обошла вокруг скалы и вдруг, лицом к лицу, столкнулась со своим

мужем, подошедшим, должно быть, с другой стороны. Опершись на приклад

мушкета, дуло которого зарылось в сухие листья, он казалось, был поглощен

созерцанием какого-то предмета, лежавшего у его ног.
– Что это, Ройбен?
–

смеясь, окликнула его Доркас.
– Ты подстрелил оленя и уснул над ним? Однако

он не шевельнулся, даже не глянул в ее сторону, и липкий, холодный страх, источник и объект которого были ей непонятны, стиснул вдруг сердце женщины.

Теперь она заметила, что лицо Ройбена покрыто пепельной бледностью, и черты

его застыли в гримасе немого отчаяния. Похоже, он даже не осознавал ее

присутствия.
– Ответь же мне, Ройбен!
– воскликнула Доркас.
– Ради всего

святого!
– и странное звучание собственного голоса испугало ее больше, чем

царящая вокруг тишина. Муж медленно выпрямился, повернулся и взглянул ей в

лицо, затем подвел к утесу и указал рукой на что-то у его подножия. Там, на

сухих опавших листьях, уронив голову на руку, лежал их мальчик, охваченный

глубоким сном. Кудри его разметались по земле, тело обмякло. Что за

внезапная слабость сморила вдруг юного охотника? Пробудит ли его материнский

голос?
– Эта скала - могильный памятник твоих близких, Доркас, - глухо

выговорил Ройбен.
– Здесь ты можешь оплакивать одновременно своего отца и

сына. Но Доркас не слышала его: с пронзительным воплем, вырвавшимся из самой

глубины души, она без чувств повалилась на тело сына. В это мгновение

верхняя мертвая ветка дуба хрустнула, и в спокойном вечернем воздухе обломки

бесшумно посыпались на листья у подножия скалы, на Ройбена и его жену, их

сына и кости Роджера Малвина. И тогда сердце Ройбена встрепенулось, и слезы

хлынули у него из глаз, словно источник, забивший из скалы. Мужчина уплатил

наконец цену клятвы, которую дал некогда безусый юноша. Грех его был

искуплен, проклятие снято, и в час, когда он пролил кровь, более дорогую

ему, чем собственная, с губ Ройбена Борна, впервые за долгие годы, сорвались

слова молитвы.

Натаниэль Хоторн. Пророческие портреты

– Удивительный художник!
– с воодушевлением воскликнул Уолтер Ладлоу.
–

Он достиг необычайных успехов не только в живописи, но обладает обширными

познаниями и во всех других искусствах и науках. Он говорит

по-древнееврейски с доктором Мазером и дает уроки анатомии доктору

Бойлстону. Словом, он чувствует себя на равной ноге даже с самыми

образованными людьми нашего круга. Более того, это светский человек с