– Боишься порчи?
– насмешливо покосился на Тырю Изяслав.

– С волхвами ссориться не след, - спокойно отозвался новгородец. – И с ведуньей Макоши тоже. Накличешь беду, боярин, на свою голову.

Изяслав даже коня придержал от такого нахальства мечника. Хозяину угрожать вздумал, пёс новгородский!

– Чем это тебя привечала Милава, если ты за неё дерёшь глотку, - уж не собственным ли телом?

– Окстись, боярин, - возмутился Тыря.- Несёшь напраслину на жену и свою честь в грязь роняешь.

Хотел Изяслав махнуть витенем, но сдержался. Тыря не тот человек, чтобы безропотно снести удар боярина. Чего доброго схватится за меч. Новгородцы народ неуступчивый, а один в один боярину против Тыри не устоять. Новгородец и ростом повыше, и в плечах пошире, да и воинского опыта ему не занимать. Давно уже следовало спровадить Хабаровых мечников из Плеши. И набрать плешан на их место, как это сделал Ладомир. Тогда уже никто не посмеет Изяславу слово поперек сказать на родном подворье.

– И про кудесника Криве ты сказал неправду, - продолжал упрямый Тыря.
– На наших глазах затоптали его зубры и олени.

Изяслав, который спешивался в эту минуту, так и повис на стремени:

– Как это на ваших глазах?

– Мы с воеводой Ладомиром ходили на Велнясов горд. Вот я и сказал плешанам, чтобы не верили нелепицам.

Изяслав от Тыриных слов дурной кровью налился и стриганул глазами в сторону Ставровых мечников:

– Кто позволил без разрешения боярина ходить в напуск?

Мечники, высыпавшие во двор встречать хозяина, переглянулись в недоумении.

– Ты сам, боярин, отъезжая в Киев, поставил нас под руку Ладомира. Да и боярыня Милава дала своё согласие, - отозвался за всех длиннорукий Доброга.

С мечников, конечно, спрос невелик, тем более что Доброга прав, а Изяслав горячится напрасно. Уж кого ругать за глупость, так это самого себя. Неспроста его тогда отправил в Киев Ладомир, мешал Изяслав этому походу, просто как свидетель мешал.

– А твою долю, боярин Изяслав, мы передали твоей жене Милаве.

– Ну, с боярыни и будет спрос, - сухо отозвался Изяслав.
– А вам не слушать более никого, кроме меня.

И пошёл на крыльцо, гордо вскинув голову. Доброга только плечами пожал ему вслед:

– Чудит боярин.

– Чудит, - подтвердил Тыря.
– Зря он затеял свару с Перуновыми ближниками, выйдет она ему боком.

С Тырей никто спорить не стал. Спрос будет с норовистого молодого боярина, а дружина ему в этом деле не потатчица и перед Перуновыми волхвами не ответчица. И с боярыней Милавой Изяслав лается зря. Где это видано, чтобы при законной жене всем в доме заправляла холопка.

– Макошь - коварная богиня, - усмехнулся Тыря.
– А боярин Изяслав, похоже, не знает этого.

С боярыней Милавой не будут ссориться мечники, ни киевские, ни, тем более, новгородские. Потому как не простая женщина дочь Хабара - ведунья. На Плеши слово её значит много, может не менее чем слово Перунова волхва Гула или воеводы Ладомира. Но только слово это тихое и долетает лишь до тех ушей, которым предназначено. От ссор с Макошью сыпь бывает по всему телу и ломота в костях, не говоря уже о мужской силе, которая в споре с бабьей богиней может сойти на нет.

– Косуха говорит, что не вышло ничего вчера у боярина с Белицей, покосился на товарищей Доброга.
– А прежде он её бодренько топтал.

И все, кто стоял во дворе, призадумались. Сушь ещё эта. Говорят, что приключилась она неспроста. А кто и прямо кивает на Изяслава. В обиде, мол, на него бабья богиня за то, что он к жёне своей не взошёл по возвращении из похода. Обычаем пренебрёг. Тут ведь люба не люба, а долг выполни. Потом уж можешь ласкать любую, вон их сколько бегает по двору. Но, между прочим, ни одна из них без хозяйкиного дозволения не уважит мечника, так зачем же ссориться с боярыней Милавой себе во вред.

Изяслава распирала злоба. Он не мог не чувствовать осуждения дружины, причём не только новгородцев, но и киевлян, поведение которых сильно попахивало предательством. И он знал причину, которая отдаляла мечников от боярина. Это золото и серебро, полученное с походов, в которых они участвовали без Изяслава. А повинны во всём были двое - Ладомир и Милава. Только избавившись от них, он мог стать хозяином и над челядинами, и над дружиной, и над Плешью. С Милавой он бы справился, так, во всяком случае, ему казалось, но чтобы свалить Ладомира, надо для начала покачнуть Перуна, заслонив его другим богом. Пока Перуновы ближники правят в Плеши, Изяслав вечно будет вторым не только в городе, но даже в собственной усадьбе.

Можно было взять витень и спустить шкуру с Милавы, но Изяслав этого делать не стал. Горячность не всегда бывает полезной. Пример надо брать с князя Владимира, который редко повышает голос, но вся старшина у него в кулаке. Изяслав слишком откровенен, что на уме, то и на языке, а от этого даже собственная дружина к боярину равнодушна. Нет в ней ни страха, ни обожания. Ради того же князя Владимира Изяслав готов на всё, и Шварт так же, и Ратша, и Шолох, и все прочие. А разве тот же Тыря или Доброга, или даже Хорь станут так служить Изяславу?