– Я против греческого бога худого слова не скажу, - пошёл Хабар на попятный.
– Коли Великому князю он люб, то значит и мне по сердцу.

– Тебе, Хабар, веры нет, - выкрикнул визгливым паскудным голосом Глот.
– Ты сызмала Перунов печальник.

– А ты сызмала кланялся греческому богу, - Хабар даже плюнул в сердцах на пол, потревожив любимого Добрынинного выжлеца.

Воевода на Хабаровы слова дёрнул подбородком и встал у входа, загораживая гостю путь к возможному бегству. В холодных глазах его была усмешка. С той Перуновой искрой в глазах он снял уже не одну голову во славу славянских богов. И приняв иную веру, он вряд ли стал мягче сердцем, но ведь не сглупа же пошёл за Владимиром новгородский воевода. Значит, выгоду в этом почуяли и Великий князь, и его дядька.

– Выходит, ты, Хабар, готов кланяться истинному богу?

– А что я, хуже других?
– удивился Хабар.
– Кто, как не я, открыл новгородские ворота Великому князю, пока Глот бражничал с Ярополковым наместником. И далее во всех делах служил я Владимиру подмогой. А если ныне греческий бог Великому князю люб, то люб он и боярину Яромиру.

Боярин Глот что-то перхал в углу, но Добрыня не слушал его, а стриг глазами Хабара. Но, видимо, ничего против Великого князя в сердце боярина не выстриг, а потому и отпустил с миром, бросив лишь негромко на прощание:

– Помни, о чём был разговор, Хабар.

А и без того Хабару не забыть его слов. То ли от пережитого страха, то ли от прибавившихся забот, но боль в спине отступила. С воеводина крыльца порхнул боярин соколом и в седло пал, не дожидаясь помощи мечников. А как выехал из Детинца, так страха и вовсе стало меньше, и мысли зажужжали в голове растревоженными пчёлами. На родное подворье боярин вернулся не то чтобы в злобе, но в тревоге великой, а потому и не сдержал руки на холопье нерасторопство. Лень-то поперёд них родилась, патлатых и заспанных. Полон двор лоботрясов, а некому у боярина принять повод. Едва не растянулся Хабар в полный рост, ступив с маху в коровью лепёшку. Вот это скотское непотребство он и вытер о толстые зады. Может, и дальше воевал бы Хабар, поучая челядинов, как надо жить, да расторопный Родя шепнул ему на ухо несколько слов. Запал у боярина пропал мигом, да мало того, что пропал, но ещё и в холодный пот его бросило. И было от чего похолодеть Хабарову сердцу.

– Ведун Бакуня тебя дожидается.

Было в этом мире два человека, от которых Хабар предпочёл бы держаться как можно дальше - это воевода Добрыня и ведун Бакуня. По мнению Хабара, эти двое стоили друг друга - и если один не спустит ему шкуру, то другой непременно спалит дотла. И надо же случиться такому дню, что с глаз одного он попал на глаза другому. Разум, однако, боярин не потерял, хотя в пояснице вновь закололо. Потому, видимо, и принял ведуна без большой радости в глазах, что тот и не преминул отметить, ощерив в усмешке рот.

– Голова пухнет от забот, - обиженно надул губы Хабар.

– Вести из Киева до тебя, значит, дошли?
– прищурил глаз Бакуня.

Добрыня, тот левый глаз щурит, а этот - правый, чтоб у них вытекли эти глаза. И что за жизнь пошла такая - на родном подворье нет покоя.

– Слухами земля полнится, - хмуро бросил Хабар.
– А Добрыня уже обещал снять с меня шкуру.

– Что так?
– удивился ведун.

Но Хабар не поверил в его удивление, поскольку был уверен, что Перунову ближнику известно всё происходящее на воеводином подворье.

– Не шуточное дело вы затеяли, Бакуня. Чего доброго в крови захлебнемся. А за вашим Владимиром никто не пойдёт, потому как прав у него на великий стол никаких. Вот тебе и весь мой сказ.

– Значит, решил поклониться новому богу, Хабар?
– Бакуня перестал щуриться и пучил теперь на хозяина оба злобных глаза.

– Ничего я не решил, - Хабар вздохнул и плеснул в чарки медовой браги.
– Я верный печальник Перуна, и тебе это ведомо.

Выпили без здравий, не до того было, разговор заворачивался крутой, и Хабар ничего хорошего от него не ждал. Смотрел тупо на грязные Бакунины руки, сжимающие серебряную посудину, да головой качал, словно спорил не с собеседником даже, а с самим собой. Да, в общем, так оно и было, а вывод напрашивался самый паскудный - куда ни кинь, всюду клин.

– В Киеве вырезали всех волхвов, - зашипел, с трудом сдерживая злобу, Бакуня.
– Вырезали всех ближников славянских богов и полсотни Белых Волков - это как, боярин, по-доброму? Перун, говорят, жесток, а новый бог чем лучше, коли крови льёт не менее, а более того? Идолов богов славянских посекли да пожгли. А деды-прадеды им кланялись с давних времён и тем жили. А ныне, при новом боге, воля будет не славянская, а византийская. А ты говоришь - право есть у Владимира из рода Рюриковичей на киевский стол. Это право он потерял, когда отрекся от наших богов и от нашей правды. А не с помощью ли того же Перуна он сел на великий стол? Но ныне нет над ним оберегающей десницы Ударяющего бога, и иным прочим славянским богам он не люб. И желаньем пришлого бога ему власть не удержать, и судьёй в наших землях не бывать. Когда Рюрика звали на Русь, он жертвовал славянским богам и брал власть их волею. И ныне волею Перуна другой князь будет править Русью. Имя этому князю тоже Владимир, и рождён он богиней Макошью, в лоно которой Ударяющий обронил своё семя.

Говорил Бакуня вдохновенно, явно оправдывая своё прозвище, и глаза у него при этом сверкали убеждённо. Среди чёрного люда немало найдётся таких, кто поверит ему. А вот у боярина Хабара сомнений было больше, чем веры. Кабы славянские боги, и Ударяющий в частности, сами учинили спрос с Владимира, сына Святослава, наслав, скажем, на Киев мор или незатухающее пожарище, то тогда Хабар рискнул бы, пожалуй, рассориться с Великим князем, а так - изволь радоваться пятилетнему мальчонке, которого ни сил в руках нет, ни доброй дружины, ни разума в голове, чтобы примирить между собой роды и племена, которые собираются вздыбить устами Перуновых волхвов.