– Трудно тебе у нас будет, Прокопий, - притворно вздохнул Глот.
– Жёнки у нас справные, а то ещё вилы прячутся по озёрам и ручьям. Уж эти столетнего старца растормошить горазды на срамное дело. Да неужели настолько строг наш новый бог, что не спустит столь малой блажи своему ближнику?

Нашёл-таки Глот слабое место у грека, а потому и заговорил о делах, которые в его годы и поминать бы не стоило. Но уж очень хотелось позлить христова служку и довести его до белого каленья. А то всё прикидываются постниками. Давеча грек Никодим начал рассуждать при новокрещёной старшине, что должно христианину, а что грех, так многие уже хотели совсем из той веры выйти. Что ни сделай, всё грех. Со своими богами проще было. И одна пока остаётся надежда, что греческий бог обломается в наших землях и поймёт, что со смерда - один спрос, с холопа - другой, а с боярина - вовсе наособицу.

Прокопий на Глотовы рассуждения только плевался да крестился, смешно потряхивая чернявой головой.

– Нет, ты объясни Прокопий, за что Никодим хвалил Хабарова волчонка на воеводином пиру, чем помог тому захапать чужие земли?

– За разумение хвалил отрока и за понятливость в христовой вере, - отмахнулся чернец.
– А за земли ты с воёводы спрашивай.

– Разуменье, - протянул разгневанный Глот.
– Детская забава - щепки по столу раскладывать. А рождён тот Яромир от Белого Волка, которому если на клык попадёшься, то живым точно не уйдёшь. Он вам, христовым ближникам, ещё много крови попортит, помяни моё слово. Вот и будет вам тогда разумение.

– Нельзя спрашивать с сына за отцовские или материнские грехи, это ни его ответ.

– И с этого волчонка тоже нельзя?
– указал Глот на Владимира.

– Нельзя.

– Великий князь, даром что ныне он вашей веры, этого малого удушит, не станет подле себя терпеть волчье семя, - Глот зло плюнул себе под ноги.
– Так ты и князю скажешь, что это грех?

– Скажу, - упрямо повторил Прокопий.
– А за убиенного младенца спрос на небе одинаковый, что с простого человека, что с Великого князя.

– А с боярина спрос, как с холопа?
– не поверил Глот.

– Все люди - люди. Все от Адама и Евы ведут свой род.

Боярин Глот вздумал было вспылить на эти неразумные слова, но по случаю невыносимой жары лишь махнул рукой:

– Если начнешь равнять холопа с боярином, то недолго ты заживёшься в наших землях, Прокопий.

– А я не равняю. Каждый за своё ответит перед Богом: один - за боярское, другой - за холопье, но в ответе все равны.

– А с Хабаровой дочери спрос будет?

– Будет. Грех язычества - страшный грех. И ответ за этот грех тоже страшный.

– Ну, хоть тут мне греческий бог угодил, - засмеялся боярин Глот.
– А я уж думал, что уйдёт потаскуха от ответа.

– Будешь срамить меня, боярин - зенки выцарапаю, - отозвалась Милава со своего места.
– Не посмотрю что стар и головой сед.

Глот только хмыкнул и покачал головой:

– Вот, Прокопий, с какими жёнками тебе придётся иметь дело - огонь, а не жёнки. Сгоришь ты рядом с ними синим пламенем в той самой геенне огненной, о которой помянул недавно.

И пока Прокопий обмахивал себя крестом, Глот крикнул своим, чтобы чалили к берегу. Наступил самый тяжёлый момент путешествия - волок. Уж тут не просто взопреешь, на воду изойдёшь. Разве что подсобят добрые молодцы, которые кормятся на тех волоках.

Глот велел разводить костры - захотелось горяченького. А Кисляя отправил за подмогой - пусть растрясёт дурь неслух, в следующий раз не будет пропускать мимо ушей боярское слово. Ладья у Глота не из самых больших, на пятьдесят гребцов, а потому и волок не так уж страшен. Разве что товаром малость перегрузил ладью боярин, потому и заскребла она дно, далеко не дотянув до нужного места. Вот где жадность выходит боком. Хотя дело-то скорее не в жадности, а в суши, что стоит уже более месяца над славянскими землями, и от этой суши здорово спала вода в реке Волхов.

К удивлению Глота, Кисель обернулся ещё до темна. И не один заявился, а с тремя десятками ражих смердов, которые сноровисто взялись за дело по вечернему холодку. Старшим был разноглазый молодец, которому по статям в самый раз ходить в мечниках. И в работе удал - по всему видно, что не первую ладью переносит на плечах.

– Тут озерцо далее, - сказал разноглазый.
– Ты, боярин, тем озерцом пройдёшь часть пути, а мы тебя там встретим.

В это озерцо ладья скользнула удачно, но Глот решил не спешить и сделать передых до утра. Далее трудов непочатый край, а гребцы уже изрядно повыдохлось.

– Иди ко мне на службу, - предложил боярин разноглазому.- Мои мечники, сам видишь, справны.

– Нет, боярин, мы при деле и с трудов своих хорошо кормимся.

Если судить по той плате, что содрали с Глота, то искать лучшей доли этому молодцу действительно смысла нет.

– Где-то я тебя видел, - почесал затылок Кисель.
– А где, припомнить не могу.

– Так здесь и видел, - рассмеялся разноглазый.
– Небось не первый раз идёшь в Киев.

И зыркнул глазами на Милаву. Но то, что для христова служки грех, простому смерду не поставишь в вину.