– Ты какого роду-племени, Ладомир?
– спросила Людмила.

– Из древлянский старшины, рода Гастов, но в роду я последний.

– Проси княж Владимира, чтобы вернул дедину.

– А что я с теми землями делать буду?
– усмехнулся Ладомир.

И вновь привиделось Ладомиру женское лицо, залитое слезами, и зарево большого пожара, в котором сгинули его родные. И всадники какие-то чудились вокруг пожарища, и от этих всадников прятался измазанный сажей Бирюч, тащивший на руках испуганного Ладомира. Бирюч не любил про это вспоминать, а Ладомир его не расспрашивал. Знал только, что согнан был его род волею княгини Ольги с древлянских земель и истреблён почти вчистую, а тех, кто уцелел, добили потом в Муромских лесах во время набега радимичей.

– Ты садись, - кивнул Ладомир на лавку.
– В ногах правды нет.

– Моих тоже жгли, - сказала Людмила.
– Я тогда была совсем девчонкой. Степняки. Помню, как пряталась в зарослях, пока дружина боярина Мечислава не подошла на выручку. Вот тут я ему, наверное, и приглянулась, хотя совсем девчонкой была, годков тринадцати. А в четырнадцать я уже родила боярину первенца.

– А боярин твой тоже верует в грецкого бога?

– Нет. Боярин Мечислав печальник славянских богов.

– А тебе в твоей вере не перечит?

– Боярину Мечиславу нет дела до моего Бога, - сказала Людмила с непонятной Ладомиру горечью.
– А христианство в Киеве от княгини Ольги пошло, она эту веру приняла в Византии.

Сидела Людмила на лавке чуть боком, словно не была уверена в том, что не придётся подхватившись бежать из ложницы от домогательств Ладомира. И глаза её настороженно следили за каждым его движением. Но он ведь ее не звал, сама осталась в ложнице, неужели только для того, чтобы перемолвиться пустым словом?

– А чему учит твой бог?

– Учит любить и ближних и дальних, а в той любви для всех спасение.

– Ближних - это понятно, - пожал плечами Ладомир, - а на дальних - сердца не хватит, да и за что их любить-то? Вот разорил бы вас сегодня Шолох да выкинул с чадами на улицу -неужели твоей любви хватило бы и на него?

– Это была бы воля не Шолохова, а божья, но Бог не допустил и прислал тебя на защиту.

– Так я ведь служу славянскому богу, а не грецкому, - засмеялся Ладомир.
– Что-то путаешь ты, жёнка.

– Нет не путаю. А Бог мой не греческий - он для всех один, а больше никаких богов нет и быть не может. Его волёй всё делается.

Ладомира поразили её глаза, ни тени сомнения в них не было, а только убеждённость в своей правоте, и от этой убежденности у неё порозовели щёки и похорошело лицо.

– А если я тебя сейчас стану насиловать - это тоже будет по воле твоего бога? И ты меня за это будешь любить?

Розоватость сошла с её щёк, но более она ничем не выдала своего страха:

– Коли ты покаешься потом во Христе, то я прощу тебя и любить буду.

– А что сие означает - покаяться?
– удивился Ладомир.

– Попросишь у Бога прощение за насилие надо мной.

– А коли не попрошу?
– Ладомир приподнялся с ложа и навис над Людмилой.

– Тогда я буду молить Бога, чтобы наставил он тебя на путь истинный, ибо душа у тебя добрая и не пропащая.

Ладомир положил ладонь на её левую грудь и почувствовал, как бьётся испуганной птицей сердце.

– Люби меня по-доброму, это и богу твоему будет приятно.

– Я мужняя жена, - Людмила задохнулась в своих словах.
– Это грех большой.

Но по глазам видел Ладомир, что ей хотелось этого греха, а потому и сказал улыбаясь:

– Покаешься потом. Коли твой Бог прощает насильника, то неужели взыщет за бабью слабость.

– Пусти, - прошептала она, вырываясь из его рук.
– Я тебе девку пришлю.

Ладомир чуть отстранился и заглянул в её испуганные глаза:

– А Славну пришлёшь?

– Пришлю.

– Выходит, сама спасаешься, а других губишь, - Ладомир выпустил её из своих объятий и вернулся на ложе.
– Вот и вся твоя любовь к ближнему, жёнщина, не говоря уже о дальних. Славну-то ты неспроста подкладываешь под меня - заплатить хочешь за спасение своего гнезда чужим телом.

– Это и её гнездо тоже.

– Она женщина бездетная, её под себя возьмёт любой мечник или боярин, а тебе с чадами деваться некуда.

– Славна бы не силой пошла, а по-доброму.

– Из любви к ближнему, - скривил губы Ладомир.
– Чем же твой бог лучше моего, коли дозволяет своим печальникам жертвовать чужой жизнью для собственного блага. Славна твоя моему брату Пересвету люба, и я против того братства не пойду из-за женщины - так от меня требует мой бог. И этот бог справедливее твоего, хотя прощает редко и много крови пьёт. А твой бог - бабий, хитрый бог, любую подлость благословляет и по отношению к ближнему, и по отношению к дальнему. Греши да кайся.