Палатки, палатки. В парках целые городки.

На улицах — новые улицы из палаток. Больше десяти тысяч палаточных «домов». Тут же и магазин в палатке. Тут же столовая — под открытым небом кипит шурпа, дымится плов в большом черном котле. Мальчишка на детском велосипеде. Студентка с санитарной сумкой сидит на табуретке, урывками читает тетрадку с лекциями. Дымит самовар у одной из палаток.

По обломку доски стучит домино. Школьница с кипою телеграмм ищет новый ей «дом № 17».

Студенты помогают грузить на машины житейский скарб.

Размеры беды и забот огромны. Ошеломляет спокойствие, с каким люди обернули лицо к беде. Я помню пожары в деревне.

Одна соломенная крыша горит — плач, суета, паника. Тут же более ста тысяч людей одновременно остались без крыши, и нет даже следов неразберихи и паники, хотя каждый день город слышит десяток, а то и более новых толчков. Город не утратил даже привычного ритма. Работают все до единого предприятия.

В театрах идут спектакли. Состоялись все календарные футбольные встречи. На редкость многолюдной была первомайская демонстрация. У одной из палаток за улицей Лахути я познакомился с молодоженами. Мухаммед Нариманов и Люба Колесниченко только что расписались.

— Может быть, стоило подождать?

Я сразу же пожалел о вопросе, потому что ответ был простым и мудрым:

— Подождать? Почему подождать? Мы же раньше наметили. Если поладим сейчас — в другое время сумеем поладить.

Во Дворце бракосочетаний я получил справку: состоялись все свадьбы, назначенные на эти последние десять дней. Беда не разъединила. Беда соединила людей.

* * *

Время прихода бедствия застыло на всех городских часах. Все часы в Ташкенте показывают сейчас одно время: 5 часов 23 минуты.

Именно в эту минуту случился первый толчок, и все часы стали одновременно. Ташкентцам стоит сохранить в музее хотя бы один экземпляр этих часов на память о мужестве, с каким город встретил беду. «Как это было?» — этот вопрос я задал многим людям. Вот ответы, записанные в блокнот.

Шараф Рашидов (первый секретарь ЦК Компартии Узбекистана): Я уже был на ногах, когда случился толчок. Я увидел за краем города зарево.

Пока не установлено точно — это было замыкание высоковольтной сети или свечение связано с явлениями в земле. Я позвонил в дом ЦК. Ответил электрик: «Здание цело. Но на шестом этаже бросало из стороны в сторону, бегу вниз…»Я сразу поехал в город. Разрушений было не сосчитать.

По городу неслись санитарные машины, кто-то бежал на медпункт, обмотав голову полотенцем, какой-то мужчина бежал с мальчиком на руках. К счастью, как потом оказалось, жертв было немного. Погибло восемь человек. Раненых — более тысячи. Транспортные пути, водоснабжение, электролинии сколько-нибудь заметно не пострадали. Повреждена кое-где телефонная сеть.

С гордостью за ташкентцев можно сказать: не было паники. Может быть, час-полтора растерянности, а потом — полная организованность.

История знает случаи, когда от паники, от сумятицы, от мародерства люди страдали больше, чем от природного бедствия. Ташкент этого избежал. Все люди в то утро пришли на работу.

Некоторые шли пешком за семь километров, некоторые шли с детьми на руках. Спрашиваю одного: «Как дома?» — «Дом разрушен…» Размеры бедствия были ясны в первые же часы. Объехав город, я позвонил в Москву. В тот же день, вы знаете, в Ташкент прилетели Леонид Ильич Брежнев и Алексей Николаевич Косыгин. Они прямо с аэродрома поехали осматривать город.

Зыкова Валентина (врач «Скорой помощи»): Да, это про меня в газете написано. Признаюсь — трусиха, а тут не знаю, откуда взялось. Да разве я одна? Наши девушки в диспетчерской сидели у телефонов, прикрыв голову листами фанеры. Ни один человек не побежал, а ведь у многих дети дома остались…

Юрий Кружилин (журналист): Я проснулся оттого, что сверху с полки упал горшок с цветами. Дребезжала и ползала посуда в шкафу. Дом качался и трясся. Схватил сына под мышку, жену за руку — и вниз. Конечно, журналист — везде журналист. Примечаю, что и как. Выскочил парень в трусах, с аккордеоном.

Соседка стоит в нижней рубашке, в резиновых ботах. Когда все улеглось, отвел сына к старикам и скорее в редакцию. Транспорт не действовал.

Город шел на работу пешком. В редакцию, как всегда, первыми явились уборщицы. На этот раз, кроме бумаги и пыли, они выносили во двор вороха штукатурки.

Характерные разрушения.

Нариман Нариманов (рабочий-электрик):

Мое дело холостяцкое. Выбежал в трусах на улицу. Жив? Жив! Домишко пополам треснул. Черт с ним, думаю. Новый будет. Была бы голова на плечах. Потом вижу, дело не очень веселое. Кто-то стонет за стенкой. В две минуты оделся, завожу «Ижака», привез соседку-старуху в «Скорую помощь», а потом — к родственникам за город. Живы ли? Они там хоть бы почуяли. Даже и не проснулись.