— Алёна, — наконец сказал он. — Мы с тобой знакомы меньше месяца и не очень-то друг друга знаем, но я чувствую — ты чем-то встревожена. Тебя пугает дорога? Хочешь, я сам тебя отвезу к тёте?

— Ты же работаешь! — недоумённо сказала я. — Тебе же некогда!

— Ну, сменить поле деятельности на некоторое время тоже неплохо, — усмехнулся он. — А поездка со мной займёт гораздо меньше времени, чем на автобусе с его остановками и скоростью, которая, мягко говоря, так себе.

— Но ты же не успеваешь с работой! — настаивала я, ничего не понимая.

— Ничего страшного, всегда есть бонус-время — ночь.

Я уже открыла рот сказать, что он и так, судя по всему, не высыпается. Рот закрыла. Доводы против поездки с ним приводить нельзя. Нужно сразу сказать конкретно.

— Нет. Я поеду одна.

— Ладно. Но помни, что предложение в силе.

Он вообще сбил меня с толку. Ну да — мы знакомы еле-еле месяц. И что? Кто я ему? После страшных слов, значение которых я с трудом понимала — «канадский строительный тендер» — мне даже страшно думать о том, что я могу освоиться в мире Константина, где такие слова произносятся как обыденные и общеупотребительное. Это, наверное, Вере легко будет, но никак не мне. Неужели он не понимает, почему мне надо… бежать от него? Такие люди, как он, люди властные и привыкшие к непререкаемости, меня просто не воспримут. Да и были ли далеко идущие планы у Константина на меня?

Замороченная голова начала ощутимо побаливать. Константин как будто почувствовал это и поднялся первым.

— Кажется, доедать ты не собираешься? Тогда — на выход. Я довезу тебя хотя бы до дома. — Он приблизился и привычно согнул руку, чтобы я уцепилась за него. Пару шальных мгновений я решала: а может, идти — не соприкасаясь с ним? Глупо и смешно. Я молча сунула руку под сгиб его локтя, стараясь не быть тяжёлой ношей для него, и мы вышли из ресторана.

Всю дорогу до моего дома молчали. Не знаю, почему — Костя, может, следил за довольно активной в обед дорогой, но я была так встревожена навалившимися проблемами, что даже язык ощущала тяжёлым и неповоротливым.

У моего подъезда, едва он подал мне руку выйти из машины, он сразу спросил:

— Алёна, я не совсем понимаю твоего настроения. Но ты разрешишь мне хоть иногда звонить тебе?

Отвернувшись, чтобы он не увидел, как внезапно наполнились слезами мои глаза — поразив меня саму, я буркнула:

— Конечно. Звони, если захочешь.

Не оглядываясь, я подбежала к домофону и быстро подставила ключ. Не оборачиваясь, хотя слышала, что он ещё не уезжает, влетела в подъезд.

Дома быстро сбросила обувь, проскочила мимо мамы на балкон и успела-таки помахать рукой на сигнал промчавшейся по дороге тёмно-красной машины. Потом поплелась в свою комнату. Пора работать.

Работать не дали.

Вошла мама, снова села на кровать и велела:

— Говори. Что случилось? Тебя обидели?

— Я не знаю! Мама, я говорю честно — не знаю! Я ничего не понимаю и понимать уже не хочется! Он обращается со мной так, как будто он уже со мной обо всём поговорил — и я всё, что нужно мне знать, знаю. А у меня все мысли набекрень. — Я свалилась на стул у стола и беспомощно пожала плечами. — Я дура. Признаю. Но так хочется понять!

— Ты ела? — деловито спросила мама.

— Ела, — уже угрюмо сказала я.

— Прекрасно. Начинай с самого начала. Когда проговариваешь события, иной раз можно уловить рациональное в любом странном событии. Итак?

Всё, что прятала до сих пор, маме я рассказала. Всё, что недоговаривала в разговорах с Костей, — тоже. Все сомнения. Все наблюдения и выводы.

— Хорошо, — вздохнула мама. — Начнём, если уж доверилась.

Я даже хмыкнула: ничего себе — доверилась, когда она сама мне велела…

Додумала — и стало стыдно. Сваливать с больной головы на здоровую?

— Мама, как ты думаешь, он влюблён в меня?

— Алёна, на этот вопрос отвечать побоюсь, — покачала она головой. — Слишком личный. По всем статьям, как говорится, он влюблён. Но что ты чувствуешь? Что говорит твоё сердце?

— Сначала я думала, что влюблён, а потом…

— А из-за чего сомневаться-то начала?

— Я при нём как довесок к работе.

— Вот оно что… — Мама задумалась, а потом сказала: — Своего опыта у меня маловато. Знаю лишь то, что было на практике моей личной, да то, что говорила твоя бабушка. Бабуля твоя была из психологов — доморощенных, но в жизни соображала здорово. Когда я с Александром, папой твоим, познакомилась, я всё понять не могла, почему он со мной на свидания почти не ходил. Дело зимой было. Встретимся на пару минут, а потом он — бежать. Отговаривался всё — на работу, а я понять не могла: какая работа? Уже вечер? Или только-только к обеду… Что за работа такая… А он всё разрывался между мной и работой, но молчал до последнего. Я бабуле твоей всё жаловалась, что молчун такой, а он постоянно говорила — не спеши. Если он, несмотря на свою работу странную, тебя не хочет упускать из виду, терпеть надо. И главное — ту работу странную полюбить и принять. А уж потом он мне признался.

Мама замолчала, но я сразу представила. Зима. В городе всего несколько огромных снегоуборочных грейдеров, с которым справится не каждый водитель-тракторист. И среди этих немногих водителей — мой будущий папа. Город заваливает снегом почти каждый день — и снегоуборочных машин на улицах не хватает. Папе приходилось сутками выкапывать город из-под сугробов. Поэтому и были свидания краткосрочными. Папа боялся признаваться, что работает на такой машине. Ведь зимой он дома почти не бывал. Зато летом был с небольшими деньгами — в его умении грейдериста не нуждались, и он отбывал рабочее время в ремонтных мастерских.