— Для меня это внове… Может, дальше будет легче.

Он отпустил мои руки, встал, огляделся и, стараясь не шуметь, подтащил к столу кресло. Посматривая на него, я прикидывала, рисовать ли далее на законченном листе, или начать новый… Костя сел в кресло и прошептал:

— Буду моральной поддержкой и время от времени держать тебя за руки. Как у тебя самой? Нога — не болит?

— Немного, — снова улыбаясь от неожиданности, откликнулась я.

Дальше мы сидели, как два заговорщика, тихо-тихо. Только раз я сходила на кухню, принесла для него гретый компот и пирожков из холодильника. И, как ни странно, после того как я позаботилась о голодном, после того как он заставил и меня проглотить пирожок, дело с портретом сдвинулось с места. Красный карандаш всё ещё энергично двигался на каждом новом листе, но линии прорисовывал слабо — и они уже не выглядели такими смачными, как раньше, и даже на невооружённый глаз была заметна разница этих линий в ширине.

Ранним утром, ещё до пробуждения моих родителей, я проводила Костю до двери. Он обещал звонить и напомнил, что мы увидимся лишь после его поездки — недели через полторы… Закрыв за ним дверь, я вернулась к себе, взглянула на последний лист с большеглазой незнакомкой, кровь на лице которой теперь совсем побледнела, и, помассировав разнывшееся бедро, залезла под одеяло.

Засыпая, подумала: «Всё так зыбко. Он уехал. Что будет с аварией — не знаю. Что ещё придумает Вера — неизвестно. И что будет со всей моей жизнью?…»

Почти заснула, когда в комнату заглянула мама. Она кивнула мне, поправила одеяло на моём плече и унесла со стола кувшин с остатками компота и две чашки. Слава Богу, листы с портретами я спрятала раньше. Напугала бы ещё…

… Разбудил меня мобильный.

Недовольный голос Женьки сказал:

— Ты мне нужна прямо сейчас!

— Приезжай, — сонно сказала я.

— Я — приезжай?! — поразился Женька. — Ты мне в галерее нужна!

— Жень, я тут вся побитая и сбитая, — сообщила я и зевнула. — Меня машиной почти переехали. Всё тело болит, нога изрыдалась. И вообще, мне сейчас неплохо бы выпить болеутоляющего. И спать, спать, спать, чтобы побыстрей выздороветь.

— А по-человечески объяснить можешь? — рассердился парень.

Я завозилась и, положив за спину подушку, прислонилась к ней.

— Жень, меня вчера сбила машина. Ну, когда шла с Арбата. Я сейчас безногая и нетранспортабельная — в смысле общественным транспортом. Легче перевезти галерею сюда, чем меня вытаскивать из дома.

— Сбила? — повторил Женька. — Подожди! Ты же девчонку рисовала, а не себя… Чёрт… Алёна, ты точно сейчас будешь дома? Жди!

Ответить ничего не успела. Короткие гудки возвестили, что Женя как обычно деловой, а значит, он выполнит то, о чём сказал. Господи, встречать его в таком виде? В этой жуткой пижаме с зайчатами?! Хотя Костя безболезненно пережил мою пижаму.

Так, Женя сейчас приедет. Я только что проснулась и не успею подумать о Косте и о том, что произошло. Впрочем, нет, о том, что произошло, расспросит Женя, а значит — есть возможность понять кое-что… Или. Стоит ли Женьке говорить о том, что меня сбила бывшая Кости? А она бывшая? Ага, а Женька даст соврать или умолчать о Вере? Да он из меня всё вытянет разом!

Опомнилась не сразу. Но взглянула на часы. Если он на своей машине, то скоро будет. Встречу я его в пижаме — ладно уж, но неумытая же!.. Кряхтя и помыкивая от боли, сползла с кровати, плаксиво думая, что ночью было не так больно. Или закончилось действие лекарства — ну, обезболивающего. Или потому больно, что Кости рядом нет! Всхлипывая всухую, я вяло обвинила отсутствующего Костю во всех грехах: он там где-то наслаждается поездкой за границу, а я тут — бедная, несчастная, переживай за всех подряд, да ещё слёзы проливай над собой… Уже сморщилась от подступающего плача, но вовремя вспомнила: он и так отложил поездку из-за меня, что в его положении довольно-таки чревато последствиями. Ну, с конкурсом этим.

На пороге ванной комнаты я остановилась от странной мысли. Как там Женька сказал: «Ты же не себя рисовала!» А вот интересно… Я задумчиво прошла в ванную. Интересно, если я себя рисовать буду, что-нибудь получится? Ну, выздороветь побыстрей? Себя я не пробовала рисовать — в полный рост.

Когда я, встав перед большим зеркалом в ванной, сняла пижаму, у меня дыхание перехватило: бедро наливалось густой тёмной синью, по талии цвело нежно голубым, а бок и плечо… Вспомнилось, как я налетела на одну из стоящих рядом машин, ударилось о неё. Ой… Какое там рисовать автопортрет в полный рост! После разглядывания себя в зеркале мне сразу расхотелось делать хоть что-то. Мне захотелось лечь в постельку и лежать, ужасаясь своим синякам, жаловаться на боли и синяки тоненьким голосом, чтобы чаще жалели, и быть расслабленно больной.

— Алёна, — приглушив голос, заглянула ко мне через полчаса мама. — Как себя чувствуешь? Там к тебе навестить пришли.

— Нормально, — печально ответила я. — Пусть заходит. — И натянула одеяло на плечи.

Оказалось, мама не зря сказала, что «пришли»! В комнату ворвались Женя и Михаил. Причём Женька первым увидел, что изменилось в моей комнате, и бросился к креслу рядом с кроватью. Свалившись в него с удобствами, он сказал:

— Михаил рассказал свою версию вчерашнего. Что скажешь ты? Да, у тебя что-нибудь выпить есть?

— Ты чё? — от неожиданности «чёкнула» я. Думала-то, что сейчас жалеть начнут, утешать! А они — выпить! — Какое выпить? Я тут…

— Тихо-тихо, — с привычным самодовольством сказал Женя. — Можно подумать, ты не знаешь про то, что спиртное боль приглушает. — И вынул из заднего кармана джинсов бутылочку — маленькую, похожую на ракетку для тенниса.

— А ещё у нас… — Михаил воровато оглянулся на дверь. — У нас пирожные есть! Будешь? Или тебе нельзя?

— Спиртное я выпью сама, — решила я. И объяснила оторопевшим заговорщикам: — Вы ж за рулём!