— Шепотом? — с издевкой переспросил стражник. — Вы, синьор, полагаете, что кому-то дозволено будет беседовать в этих стенах шепотом?

— Шепотом? — негодующе вскричал Пауло. — Да ни за какие блага в мире не стану я шептаться! Я так громко буду говорить, чтобы у черных дьяволов, рассевшихся вон на тех скамьях, в ушах звенело; да-да, и вон те, что торчат в середке, будто на сцене, — и так свирепо на нас поглядывают, будто разорвать готовы. Они…

— Довольно! — оборвал его Вивальди. — Пауло, я приказываю тебе замолчать.

— Ну уж нет, пускай знают, что я о них думаю, — горячился Пауло, не обращая внимания на слова Винчен-цио, — я им выложу начистоту, каково им придется за жестокое обращение с моим бедным хозяином. Куда они надеются попасть после смерти, хотел бы я знать. Впрочем, угодить в место похуже им трудновато: вот почему, я думаю, они, понимая это, и творят все эти бесчинства. Пускай услышат немножко правды — хоть разок в жизни, пускай…

Слушая все эти разглагольствования, Вивальди, обеспокоенный возможными последствиями этого безрассудного, хотя и справедливого возмущения, всячески старался утихомирить Пауло; он тем больше тревожился, что стражники прекратили все попытки остановить Пауло: в их терпении он видел злобу и желание завлечь Пауло в опасную ловушку. Наконец Вивальди удалось заставить слугу услышать его слова.

— Я прошу тебя, Пауло! — взмолился он.

Пауло на секунду умолк.

— Пауло! — настойчиво повторил Вивальди. — Ты любишь своего хозяина?

— Люблю ли я хозяина? — с обидой откликнулся Пау-ло, не дав Вивальди договорить. — Да разве не прошел я ради него сквозь огонь и воду? И разве не по доброй воле предал себя, что то же самое, в руки инквизиции? Только ради него я был готов на все — и вот каково мне теперь услышать вопрос: «Люблю ли я хозяина?» Если вы думаете, синьор, что меня привело в эту мрачную нору простое любопытство, вы ошибаетесь; когда же они со мной разделаются, а иначе и быть не может, еще прежде, чем со мной покончат, вы, наверное, будете обо мне лучшего мнения и не заподозрите, будто я явился сюда ради собственного удовольствия.

— Все это, может быть, и так, Пауло, — холодно произнес Вивальди, с трудом удерживаясь от слез, — но единственно твоя незамедлительная покорность способна убедить меня в искренности твоих излияний. Пауло, я прошу тебя замолчать!

— Просите меня замолчать? — подхватил потрясенный Пауло. — Что я такого сделал, раз дошло до этого? Вы меня просите! — повторил Пауло с рыданиями в голосе.

— Готов ли ты молчанием доказать свою привязанность ко мне?

— Не повторяйте только слова «прошу», хозяин, оно надрывает мне сердце, — всхлипывал Пауло, утирая катившиеся по щекам слезы, — только не повторяйте его, и я сделаю все что угодно.

— Так ты подчинишься моему требованию, Пауло?

— Да, синьор, если… если даже понадобится упасть в ноги вон тому чертову инквизитору.

— Я требую от тебя лишь одного: чтобы ты замолчал, и тогда, может быть, тебе разрешат остаться рядом со мной.

— Хорошо, синьор, хорошо! Я сделаю, как вы велите, только скажу, что…

— Ни слова больше! Придержи язык, Пауло…

— Я только скажу, что…

— Ни слова больше, иначе тебя немедленно уберут.

— Его уберут в любом случае, — нарушил молчание один из служителей. — Он должен уйти, и без всякой задержки.

— Что! После того, как я дал обещание не раскрывать рта? — вскричал Пауло. — Вы что же, собираетесь нарушить наш уговор?

— Никто ничего не собирается, и уговора никакого в помине не было, — резко перебил его служитель. — Повинуйся без проволочек, не то будет хуже.

Служители не скрывали своего раздражения, Пауло же, впав в ярость, расшумелся вовсю; поднявшийся гвалт издалека привлек к себе внимание членов трибунала; последовал строжайший приказ соблюдать тишину — и требование сообщить причину возникшей сумятицы. В итоге разбирательства Пауло велено было покинуть Вивальди — но поскольку Пауло в ту минуту не видел для себя злейшего несчастья, то он и отверг предписание трибунала с той же бесцеремонностью, с какой только что отказывался покориться служителям.

Наконец после немалых усилий Вивальди удалось немного унять разбушевавшегося слугу и уговорить его пойти на компромисс, по которому Пауло позволили оставаться в нескольких шагах от хозяина.

Вскоре началось заседание трибунала. Свидетелями выступали исповедник Ансальдо и отец Никола, а также римский священник, помогший записать признания убийцы на смертном одре. Он еще ранее был допрошен отдельно и дал ясное и недвусмысленное подтверждение достоверности документа, предъявленного отцом Николой. В суд были вызваны еще и другие свидетели, которых Скедони никак не ожидал встретить.