— Все спокойно, — проговорил Вивальди, — путь к спасению пока не отрезан! Милосердный отец! Если в вашей власти спасти нас, то сделайте это сейчас, пока еще не поздно.

— Невинная страдалица! — пробормотал едва слышно монах, разговаривая сам с собой. — И здесь — в этой роковой комнате!..

— В этой комнате! — воскликнула Эллена, догадываясь, что означают его слова. — Я понимаю: именно здесь настигла мучительная смерть несчастную монахиню, и мне назначено повторить ее участь — для того меня сюда и заманили!

— В этой комнате! — эхом прозвучал исполненный отчаяния голос Винченцио. — Святой отец, если вы решили оказать нам помощь, не дожидайтесь той минуты, когда благие намерения окажутся бессильны!

Упоминание о погибшей монахине повергло почтенного инока в крайнее изумление, но он отвел взгляд от Эллены; несколько слезинок скатилось по его щекам, но он поспешно осушил глаза, изнемогая, по всей видимости, под гнетом каких-то печальных, глубоко запечатлевшихся в душе воспоминаний.

Вивальди, убедившись, что его мольбы бессильны ускорить решение инока, и опасаясь с минуты на минуту заслышать шаги Джеронимо, в мучительном волнении метался по комнате. Он то останавливался на пороге и прислушивался, то вновь, не надеясь уже на успех, принимался взывать к человеколюбию инока. Эллена продолжала в ужасе оглядывать комнату, непрестанно повторяя:

— Здесь! В этой комнате! Какие же муки видели эти стены! И какие им еще предстоит увидеть!

Вивальди постарался ее успокоить и вновь стал заклинать инока воспользоваться последней возможностью спасти несчастную девушку.

— О боже! — восклицал он. — Если ее обнаружат, то страшную участь ничто уже не отвратит.

— Я не смею даже выговорить, что ждет ее, — прервал его монах, — а также и меня, решись я оказать вам помощь. Но пусть я стар, я не забыл еще о сострадании к ближнему! Чего стоят немногие остающиеся еще мне на этой земле годы в сравнении с долгим цветением ваших юных дней, а оно будет долгим, если только в моей власти помочь вам. Следуйте за мной к воротам, и посмотрим, справится ли мой ключ со всеми запорами, сколько бы их там ни было.

Вивальди и Эллена тут же пустились вслед за медленно ступавшим старцем. Неоднократно их проводите останавливался и прислушивался в ожидании шагов Джеронимо или других монахов, напавших, возможно, с его помощью на след беглецов, но эхо безмолвствовало в заброшенном переходе. Только у самых ворот до путников донеслись отдаленные шаги.

— Отец, они приближаются! — шепнула Эллена. — О, если ключ сию минуту не повернется в замке, мы погибли! Слышите? Это их голоса — они зовут меня по имени! Они уже знают, что в комнате нас нет.

Трясущимися руками инок принялся отпирать замки, Вивальди пытался помочь ему и в то же время успокоить Эллену.

Запоры поддались, ворота распахнулись, и перед беглецами показались залитые лунным светом горы. Эллена с восторгом вдохнула забытый уже воздух свободы. Полуночный бриз шумел в пальмовых листьях, тяжелой тенью нависших над грубо отесанной площадкой перед воротами, и негромко шелестел в кустах на склонах близлежащих утесов.

— Не теряйте времени на слова благодарности, дети мои, — произнес инок, заметив, что молодые люди собираются заговорить. — Я замкну ворота и попытаюсь задержать преследователей, чтобы вы успели бежать. Господи, благослови вас!

Эллена и Вивальди успели лишь шепнуть «прощайте», ворота закрылись за ними, и Вивальди, поддерживая Эллену, поспешил к тому месту, где их должен был ждать с лошадьми Пауло. Беглецы обогнули угол монастырской ограды и заметили невдалеке длинную процессию пилигримов, вытекавшую из главного портала обители.

Отступать было некуда: Вивальди опасался с минуты на минуту услышать за спиной голос Джеронимо или других преследователей — так или иначе, приходилось спускаться дальше. Единственная ведущая к подножию горы тропа занята была паломниками, и присоединиться к ним значило погубить себя почти наверняка. От яркого лунного света не могла укрыться ни единая движущаяся фигура; беглецы держались в тени монастырских стен, пока звук приближавшихся шагов не заставил их искать временного убежища там, где позади стоящих справа холмов, густо заросших пальмами, вздымались утесы, у подножия которых можно было притулиться в каком-либо из тенистых углублений. Молча шли они извилистым путем меж каменных громад, и их смятение составляло живой контраст расстилавшемуся перед ними ландшафту.

В стороне от монастыря беглецы стали выжидать в тени утесов, пока процессия пилигримов, шествующая вниз через горные чащобы и лощины, не удалится на достаточное расстояние. То и дело они оглядывались на монастырь, ожидая увидеть там свет в воротах или главном портале; в безмолвном беспокойстве ловили они глухой шум погони, но ветерок не доносил до них ни единого звука; не показалось и ни единого огонька, выдающего приближение лазутчиков.

Теперь, когда смертельная угроза наконец на время отступила, Эллена смогла прислушаться к звукам псалма, сопровождавшим процессию. Эти священные чистые звуки возносились к безоблачным небесам, и, даже когда в ритмических паузах голоса замирали, до чуткого уха, помимо шелеста листвы, не доносилось ничего. Звуки, то нараставшие, то уносившиеся вдаль на крыльях ветерка, представлялись музыкальной перекличкой неземных созданий, полуночных стражей, ступавших по горам и обходивших дозором спавшую землю.

— Как часто в такие поздние часы, Эллена, — заговорил Вивальди, — случалось мне бродить вблизи твоего жилья, упиваясь сознанием твоей близости. В этих стенах, говорил я себе, почивает она. В них, там, внутри, заключен мой мир, существующее же вовне — мертвенно и пустынно. И вот ты со мной! О Эллена! Теперь, когда судьба мне тебя вернула, сделай так, чтобы случай не властен был впредь разлучить нас! Дозволь отвести тебя к ближайшему алтарю, где мы могли бы принести брачные обеты.

В волнении и тревоге Вивальди забыл, что из деликатности решил молчать о своих чувствах, пока не препроводит Эллену в безопасное место.