Завидев часовню, Эллена остановила взор на осенявших здание угрюмых кипарисах и вздохнула:

— И эти знамения смерти указуют нам путь к брачному алтарю! Вивальди, быть может, я суеверна, но не сулят ли они нам несчастливого будущего? Прости меня, я поддалась слабости.

Нежно упрекая девушку за склонность к унынию, Вивальди сделал все, чтобы помочь ей справиться с волнением. Они вошли в часовню, где их встретили тишина и гробовой сумрак. Почтенный бенедиктинец с иноком, которому отведена была роль посаженого отца при невесте, были уже там и, преклонив колени, молились.

Вивальди подвел трепещущую невесту к алтарю, и там они ожидали, пока оба монаха, сотворив молитву, не поднимутся с колен; это были минуты, исполненные глубочайших переживаний. То и дело Эллена озирала полутемное пространство часовни, опасаясь обнаружить затаившегося в укромном углу соглядатая; хотя она считала крайне неправдоподобным, чтобы поблизости оказался кто-то, желавший прервать священный обряд, но изгнать опасения ей все же не удавалось. Однажды ей и вправду почудилось, что за переплетом окна показалось прильнувшее к стеклу лицо, пристально разглядывавшее внутренность церкви, но, когда она всмотрелась, видение исчезло. Эго, однако, не успокоило Эллену; она настороженно ловила доносившиеся снаружи неясные звуки и по временам вздрагивала, когда всплеск волны, которая разбивалась о скалы, напоминал ей шаги и перешептывания проникших в церковь чужаков. Эллена старалась не поддаваться страхам и успокаивала себя тем, что приход посторонних не означал бы, скорее всего, ничего дурного; это могли быть обитатели монастыря, привлеченные сюда любопытством. Она успела уже овладеть собой, когда дверь приоткрылась и оттуда выглянуло чье-то темное лицо. Спустя мгновение оно исчезло, а дверь захлопнулась.

Заметив, что Эллена коснулась его руки и черты ее внезапно покрыла бледность, Вивальди обернулся к двери, но, никого там не обнаружив, осведомился у девушки о причине ее испуга.

— За нами следят, в дверях только что был какой-то человек!

— Пусть так, любовь моя, но кого же нам здесь опасаться? Любезный отец, поторопитесь, — попросил Вин-ченцио, обратившись к бенедиктинцу, — вы позабыли, что мы вас ждем.

Священнослужитель знаком показал ему, что вот-вот закончит молиться, второй же монах поднялся с колен и выслушал Винченцио, желавшего, чтобы двери часовни были заперты от посторонних.

— Мы не смеем замкнуть врата храма, — возразил тот, — дом Господень должен быть открыт всечасно.

— Но вы разрешите мне пресечь чье-то праздное любопытство и осведомиться, кто следит за нами у дверей? Во имя спокойствия этой дамы я должен так поступить.

Инок дал соизволение, и Вивальди подошел к двери. Убедившись, что темный притвор пуст, он, успокоенный, возвратился к алтарю, где его уже ждал священнослужитель.

— Дети мои, — молвил тот, — я заставил вас ждать, но да будет вам известно, что молитвы старика не менее важны, чем обеты, принесенные юношей, хотя вряд ли вы сейчас расположены согласиться с этой истиной.

— Я готов согласиться с чем угодно, любезный отец, но с условием, что вы без промедления выслушаете наши обеты.

Достопочтенный пастырь взошел к алтарю и раскрыл Библию. Вивальди стал по правую руку от него и взглядами, полными нежности и беспокойства, старался подбодрить Эллену; она же, тщетно пытаясь скрыть под покрывалом свое душевное смятение и опустив глаза, опиралась на руку своей провожатой. Невзрачный облик этой инокини, высокий рост и грубые черты посаженого отца, облаченного в серое орденское одеяние, благородные седины и спокойное лицо священнослужителя, ярко освещенного сверху лампадой, в контрастном сочетании с юношеской грацией и одухотворенностью Вивальди, ласкающей взор красотой и прелестью Эллены представляли зрелище, достойное кисти живописца.

Едва священник успел приступить к свершению обряда, как шум за дверями вновь привлек внимание Эллены. Дверь во второй раз потихоньку отворилась, и исполинского роста человек, пригнувшись, шагнул внутрь. В руках у него был факел, при свете которого, в проеме раскрывавшейся двери, Эллена разглядела других людей, оглядывавших часовню через плечо первого. Свирепые лица и необычные одеяния пришельцев в тот же миг убедили Эллену в том, что перед ней не бенедиктинцы из ближайшего монастыря, а жуткие посланцы злых сил. Она издала сдавленный крик и рухнула бы на пол, если бы ее не подхватил жених, но причину ее внезапного ужаса он понял лишь тогда, когда заслышал за спиной стремительные шаги. Винченцио обернулся и узрел, что к алтарю устремились несколько вооруженных незнакомцев в одеждах в высшей степени странных.

— Кто вы, осмелившиеся вторгнуться в сей священный предел? — вопросил он сурово, поднимаясь с пола, где лежала Эллена.

— Кто сии дерзновенные, посягнувшие на святость храма? — вскричал, в свой черед, и священник.

Эллена лежала в беспамятстве, и, поскольку незнакомцы приближались, Вивальди схватился за меч, дабы защитить свою невесту.

Священник и Вивальди заговорили одновременно, так что слов их было не различить, но тут раздался оглушительный голос, подобный раскату грома, и пелена неведения мгновенно рассеялась.

— Ты, Винченцио ди Вивальди, житель Неаполя, и ты, Эллена ди Розальба, с виллы Альтьери, именем святейшей инквизиции мы призываем вас сдаться!

— Инквизиции? — проговорил Вивальди, не веря своим ушам. — Здесь какая-то ошибка.

Чиновник, не удостоив его ответом, повторил свой призыв.

Изумленный Вивальди добавил:

— Если вы рассчитываете внушить мне, будто наши особы привлекли внимание инквизиции, то, значит, вы чересчур полагаетесь на мое легковерие.

— Синьор, верить или нет — ваше дело, но вы арестованы, и эта госпожа тоже, — ответил старший чиновник.