Приблизившись к беспорядочно раскиданным руинам, вызвавшим его любопытство, Бонармо различил, как ему показалось, чей-то негромкий голос — но, пока он в тревоге к нему прислушивался, навстречу ему из провала устремился человек с обнаженным мечом. Это был не кто иной, как Винченцио. Бонармо бросился ему навстречу; Вивальди задыхался, лицо его покрывала бледность; он далеко не сразу услышал вопросы Бонармо и смог заговорить в ответ.

— Идем отсюда, — едва вымолвил Вивальди, — скорее прочь отсюда!

— С превеликой охотой, — отвечал Бонармо, — но объясни, где ты был, что видел и почему ты так взволнован.

— Не задавай вопросов — скорее идем отсюда! — повторил Вивальди.

Друзья спустились со скалы бок о бок; возле арки Бонармо полюбопытствовал — скорее в шутку, нежели всерьез, — не продолжить ли им здесь ночное бдение, но Винченцио ответил «Нет!» с энергией, которая поразила его. Торопливо шагая по дороге к Неаполю, они почти не разговаривали; на все расспросы приятеля Винченцио с явной неохотой отделывался скупыми фразами — и Бо-

нармо, сгорая от любопытства, не переставал ломать себе голову над причинами, внезапно побудившими Вивальди к подобной сдержанности.

— Так это и был тот самый монах? — не выдержал Бонармо. — Ты сумел наконец настичь его?

— Не знаю, что и думать, — пробормотал Вивальди. — В такой растерянности я еще никогда не был.

— Выходит, ему удалось скрыться?

— Об этом мы поговорим, — отвечал Вивальди. — Как бы то ни было, дело на этом не кончается. Я вернусь сюда завтра ночью с факелом; рискнешь ли ты отправиться вместе со мной?

— Прежде чем согласиться, я должен знать, зачем тебе это нужно.

— Я вовсе не принуждаю тебя идти, а зачем мне это нужно — ты уже знаешь.

— Значит, личность незнакомца, как и раньше, тебе неведома и ты все еще не уверен, за кем ты гнался?

— Вот именно; завтра ночью, надеюсь, с неизвестностью будет покончено.

— Поразительно! — вскричал Бонармо. — Только-только я был свидетелем ужаса, написанного у тебя на лице, когда ты выбежал из крепости Палуцци, и вот ты уже хочешь вернуться. И почему ночью, почему не днем, когда опасность не столь велика?

— Уж не знаю, что опаснее, — возразил Вивальди. — Пойми, тайный ход, куда я проник, недосягаем для дневного света: его можно обследовать только с факелами в руках, когда бы мы ни пришли туда.

— Если факелы необходимы, как же тебе посчастливилось выбраться на волю в полном мраке? — воскликнул Бонармо.

— Сам не могу понять — мне было не до того; меня словно направляла какая-то невидимая рука.

— И все-таки, если я пойду с тобою, — заметил Бонармо, — нам в любом случае лучше прийти туда днем, когда светло. Чистое безумие вновь искушать разбойников (а ими здешние окрестности наверняка кишмя кишат), да еще в полночь, когда им всего вольготнее.

— Я опять буду караулить на прежнем месте под аркой, — заявил Вивальди, — прежде чем принять крайние меры. А это среди бела дня немыслимо. К тому же мне надо идти в определенный час — тот самый, когда здесь обычно показывается монах.

— Значит, он ушел от тебя, — сказал Бонармо. — И ты до сих пор не знаешь, кто он.

В ответ Вивальди только осведомился, готов ли друг к нему присоединиться. «Если нет, — добавил он, — я постараюсь найти себе другого компаньона».

Бонармо сказал, что должен подумать, и обещал сообщить о своем решении до следующего вечера.

Скоро друзья вошли в город и расстались, уже за полночь, у ворот дворца Вивальди.

Глава 2

Оливия: А что б вы сделали?

Виола: У вашей двери

Шалаш я сплел бы, чтобы из него Взывать к возлюбленной, слагал бы песни О верной и отвергнутой любви И распевал бы их в глухую полночь; Кричал бы ваше имя, чтобы эхо «Оливия!» холмам передавало:

Вы не нашли бы на земле покоя,

Пока не сжалились бы1.

«Двенадцатая ночь»

Смысл предостережения, услышанного от монаха, по-прежнему оставался для Вивальди темен, и поэтому, дабы избавиться от мучительной неизвестности касательно соперника, юноша твердо вознамерился посетить виллу Аль-тьери и прямо заявить о своих чувствах. После ночного приключения он пустился в путь на следующее же утро, однако в просьбе свидеться с синьорой Бьянки ему было отказано. С величайшим трудом добился Винченцио от престарелой экономки согласия передать хозяйке дома настоятельную мольбу уделить ему хотя бы несколько минут. На сей раз желанию юноши не воспротивились, и экономка провела его в ту самую комнату, через окно кото-