– В общем, я бы за него пошла бы по-любасу… Девки, можете меня убивать… Но перед вашей Аськой я не виновата… Тем более, что теперь уж поздно… Да и ребенок у нас будет… Деваться мне теперь все равно некуда… - Ольга посмотрела на свою руку – она растерла листик и пальцы теперь были зелеными.

– А ведь походу она-то не хуже Аськи-то пострадала… - тихо проговорила Нюрка.

– Да чего уж говорить… Понятно это… - согласилась Маринка.

– А Леха ваш… все равно сволочь! – буркнула Любка.

***

Маринка после бани и разговора с девчонками, одиноко уставилась дома в телевизор. Жила она с матерью, теткой Галей, которая, несмотря на свою не мнимую инвалидность с частичной парализованностью умудрялась также нехило выпивать. Напиваясь вне дома, тетка Галя не могла уже самостоятельно покинуть гостеприимный приют, даже если таковой оказывался наутро всего лишь сараем или даже лавочкой у колонки, поэтому дома ночевала она редко. Маринка же была настолько занята работой и Мишкой Поспеловым, что уже не успевала следить за всеми перемещениями своей матери. Любовь захватила в плен юную Маринкину душу еще в школе, и никак не хотела отпускать до сих пор. Уже несколько лет прошло с тех пор, как Маринка написала неровным, почти детским почерком письмо Мишке, в котором признавалась ему в любви. Мишка же в свою очередь не стал изображать из себя пушкинского героя, тем более что и сама Маринка даже отдаленно не напоминала Татьяну Ларину. Поэтому буквально со школьной скамьи Маринка всецело и безраздельно оказалась в Мишкиной собственности. Бывала им неоднократно бита, знала, что нелюбима им, но терпела от него все. И когда он пил, пила с ним, когда он милостиво соглашался поночевать у нее, приглашала с радостью, когда он любил другую, ждала его, когда он гнал ее, не уходила, когда он звал ее… впрочем, звать ее не надо было вовсе, она и так всегда была рядом… Она сама себе иногда удивлялась, как у нее так получается? Столько вокруг мужиков разнокалиберных, а вот засел в сердце один, и никуда его не выкинешь.

По телевизору, по одной из двух программ, других в деревне на обычную антенну не заловишь, шло какое-то юмористическое шоу. Маринка поймала себя на мысли, что больше половины шуток она просто не понимает. Такое время – все стремительно меняется в стране, в обществе, в каждом человеке. И деревня меняется, а именно умирает. Представители поколения родившихся в деревне в конце семидесятых - начале восьмидесятых, выросшие по большой части уже в новой, постперестроечной России, еще помнят колхозы, фермы, колосящиеся поля, работающие сеялки-веялки-молотилки, знают, как подоить корову. Но уже не хотят, не умеют жить на земле, они потянулись в перестроечный круговорот, их засосало в страшную воронку, где крутится страна, выживает, стонет, тоскует по прошлому, грезит о настоящем…

Маринке надоело слушать несмешные шутки, не выключая телевизора, она вышла на крыльцо, в сумеречную прохладу. Она чувствовала себя одинокой, несчастной, и казалось, что так будет всегда. Сумерки сменяли ночь, значит, ждало ее только несчастье. Она вдруг спустилась с крыльца и – как была, в халатике и легкой кофточке – твердо зашагала прочь из деревни.

Почерневшие стволы деревьев четко выделялись на фоне еще светлого неба, прямо перед ней висела большая желтая луна, берега укутывались густыми лоскутами тумана, кузнечики завели свои бесконечные оглушительные беседы. Стемнело как-то внезапно, только поднявшаяся луна фонарем освещала ей путь. Маринка шла быстро привычной дорогой, по которой она разносила почту, редко пользуясь велосипедом. Ночью она подошла к дому Мишки Поспелова в Богданово. Она постучала в окно, рискуя всех разбудить. В доме послышалось чье-то ворчание, наверное, Мишкиного отца, потом из-за занавески быстро выглянула Светка, сестра Мишки, и только после этого в коридоре послышались шаги, и на крыльце появился сам Мишка. Он сел на верхнюю ступеньку, закурил, и только после этого спросил у стоявшей перед ним Маринки: «Ну, че ты шляешься?»

– Да я счас уйду, – проговорила она.

– Че, ночью? – Мишка глубоко затянулся и выдохнул на Маринку струю дыма, - а чего приходила-то?

– Да я так… Может, ты со мой пойдешь?

– Ну и чудная ты, Маринк…

– У меня дом открыт, и телек работает. Идти надо.

– Иди, - равнодушно пожал плечами Мишка.

Маринка развернулась и медленно побрела обратно. Она уже не замечала длинных причудливых теней, тянущихся по дороге в лунном свете, не обращала внимания на то, что в домашние тапочки набилась пыль, что по ее щекам текли слезы. Больше всего ей хотелось быстрее добраться до дома, запереть за собой дверь, достать из буфета коробку с таблетками и проглотить их все, одну за другой, чтобы больше никогда не ждать, не унижаться, не унижать никого своей ненужной любовью. Но она успела только выйти из Богданова, когда ее догнал Мишка.

– Чего ты убежала-то? – спросил он ее.

– А ты чего? А? Чего ты? – Как-то испуганно спрашивала Маринка.

– Будешь? – Вместо ответа Мишка протянул ей початую бутылку водки.

Маринка сделала два глотка, водка была теплая, от чего к горлу поднялась тошнота. Слезы побежали еще быстрее, стало как-то холодно и страшно. Они стояли у росстани – места, до куда раньше доносили покойников, чтобы с ними простились деревенские. В голове у Маринки мелькнула странная мысль, что и Мишка пошел с ней попрощаться. Но он снял с себя куртку и накинул ей на плечи.

– Пошли, чего уж стоять-то? – хрипло проговорил он.

– Куда?

– Как куда? Провожу тебя… Водку еще будешь?

– Не… Противная она…

– Что же, ты меня, получается, любишь? – вдруг спросил Мишка.

– Люблю! Больше жизни. Получается так, – спокойно ответила Маринка.

– Похоже, я больше никому и не нужен. Давай тогда с тобой, что ли жить… - с этими словам он обнял ее за плечи, и так они пошли в Прямухино.

До сентября Мишка жил с Маринкой в Прямухино, почти не пил, не дрался и даже не пытался ее бросить. Марина, и без того бывшая женщиной яркой, заметной, стала расцветать с каждым днем, старалась выглядеть всегда отлично и не провоцировать Мишку на пьянку и драку. А значит не болтать много, что было особенно тяжелой пыткой для ее языка. Но чего не сделаешь ради любви…

А в самом начале осени умерла тетка Галя. По пьянке перепутала, видимо, бутылки и махнула залпом уксуса. После ее смерти, правда, поговаривали, что и ничего она вовсе не перепутала, а намеренно отравилась, устав от жизни, но, что случилось на самом деле, теперь уже никто не узнает.

Маринке ее смерть не принесла большого горя, скорее большие хлопоты. Поминки Галины и вовсе переросли вовсе в народное гуляние, сопровождающееся, как и положено, мордо-стекло-тарелкобитием, пьяными разговорами о спасении матушки России и признаниями соседей во взаимном уважении друг друга. Мишка просто не мог остаться в стороне и ушел по случаю смерти почти тещи в продолжительный запой. Маринка, конечно, пыталась его из этого запоя вытащить, но он виртуозно скрывался от нее у местных любителей «беленькой», а при обнаружении его пьяного тела грозился избить. Марина терпеливо искала его, приводила домой, отмывала, отпаивала, выхаживала. Наконец ее усилия увенчались успехом, она победила, Мишка отошел от пьянки, напарился в бане, выспался и поехал в город искать работу.