Но он и не думал исправляться: сидит на последней парте, грязные ладони словно напоказ выставляет, на учителя никакого внимания. Вдруг узнаю: Агли собирает с мальчишек по две копейки за посещение туалета, — кто не платит, тех не впускает. Я поразился, не хотел верить, что парнишка мог придумать такое. После уроков остался с Агли в классе. «Тебе не стыдно заниматься такой гадостью?!» — «Не стыдно», — отвечает. Он глянул в упор на меня и вызывающе рассмеялся. Знал: ему ничего, не будет. Ведь сколько раз его вызывали в учительскую, читали мораль, тем и ограничивались. Вот он и привык не ставить в грош слова учителей…

Я не стал долго разговаривать с мальчишкой. Схватил его за воротник куртки и принялся трясти. Должно быть, крепко потряс. Агли заревел от страха, стал выкрикивать: «Простите, больше не буду!» Конечно, потом мне крепко досталось. Инспекторша из районо долго точила на меня зуб. Сообщила обо мне в министерство, но там, по-видимому, разобрались в деле по существу и не стали больше тревожить меня.

Агзам закончил свой рассказ несколькими словам»:

— Такова история единственного случая, когда я «бил» ученика. Суди сама, насколько серьезна моя вина.

Некоторое время оба молчали. Лицо у Гаухар было невеселое, потускневшее. Она спросила:

— Ты лотом видел этого Агли?

— Представь, встретил этой зимой. Он рассказал мне, что учится в Казани, в Сельскохозяйственном институте.

— И Агли не напомнил тебе, как ты тряс его за шиворот?

— Нет. Разговор у нас был короткий, но вполне дружественный. Оба мы молча понимали, что между нами есть нечто похожее… ну, скажем, на тайну, о которой совсем не обязательно знать другим… Для тебя я сделал исключение. Впрочем, я не против того, чтобы поразмыслить над этим совсем не характерным для нашего времени случаем. При этом я попросил бы учесть только одно обстоятельство: проступок Агли — поборы с мальчиков за пользование туалетом — это нечто и выходящее за грани нормального развития наших ребят. Должно быть, и реакцию учителя нельзя считать образцом для педагогов.

— А ты мог бы представить себе, что я бью… что я била учеников? — вдруг спросила Гаухар.

У Агзама даже краска выступила на лице.

— Нет, не допускаю такой мысли!

— Вот и не знаешь ничего! — вполголоса сказала Гаухар, покачав головой. — Ах, Агзам, Агзам! Не надо смотреть на меня как на святошу… Скажу большее, если бы у тебя самого не произошел этот неприятный случай, я не осмелилась бы признаться тебе в своей выходке. Вот ведь я какая! А теперь — могу. Так вот, слушай…

И она подробно рассказала ему о тяжелом эпизоде в собственной педагогической практике. Когда у нее в классе отчаянно подрались две группы учеников — одни были сторонниками хвастунишки Каюма, другие защищали правдивого Гафара, — она, вне себя, не нашла другого способа разнять ребят, как применить силу: расталкивала драчунов, кого-то даже схватила за волосы. При этом до того забылась, что чуть было не сочла зачинщицей драки ни в чем не повинную девочку Зюбаржат.

— Как видишь, — заканчивала она, — и мне было над чем призадуматься. Я, разумеется, сделала для себя соответствующие выводы. Но выводы эти оказались не совсем безупречными. Я надумала извиниться перед девочкой Зюбаржат в присутствии всего класса, тогда как достаточно было сказать, что обвинение Зюбаржат оказалось ошибочным. Директор школы, возможно из жалости ко мне, постарайся замять это некрасивое дело.

Я тогда жестоко осуждала свое поведение. Ведь я прежде всего учительница, значит, не должна в любом случае кипятиться и уж тем более не давать рукам волю. По отношению к детям это прежде всего бесчеловечно, не говоря уже о том, что и вообще некультурно.

— Ты я теперь осуждаешь себя за тогдашнюю горячность? — спросил Агзам.

— А как же не осуждать! Я не хочу подражать навыкам старой школы. Речь принципиально идет о том, чтобы усвоить на практике современную, передовую педагогику. Вот о чем я забочусь, Агзам. Я и сейчас краснею от стыда, вспоминая тот позорный случай!

— Ясно, — кивнул Агзам. — Теперь я понимаю, почему ты в начале разговора задала мне такой каверзный вопрос. Ты проверяешь, насколько я могу быть твоим единомышленником. Сразу-то ведь и не догадаешься, чего ты хочешь…

— Если бы ты умел предвидеть все заранее, то был бы великим человеком, — перебила Гаухар. — И вряд ля я посмела бы утруждать тебя своими расспросами: у великих людей нельзя отнимать время мелочами.

Агзам рассмеялся, по привычке откинув голову.

— Ты, Гаухар, не только задира, но и умница. Язычок у тебя наточен. Но не в том дело. Я еще не полностью ответил тебе, и ты напрасно перебила меня Так вот, слушай… Что касается твоих стремлений быть полноценной современной учительницей — можешь вполне рассчитывать на меня. Тут я всецело твой союзник. — Он по-мужски твердо выговорил эти слова: сможешь рассчитывать», «твой союзник», — казалось, вкладывая в них какой-то особый, второй, может быть, главный смысл. — Ну, а в другом…

— Что в другом? — опять не утерпела она.

— Сейчас скажу и о другом… Должно быть, ты уже на всю жизнь оставила себе зарубку после допущенной ошибки, которую вернее можно бы назвать проступком?

— А как же иначе это можно назвать? — нахмурилась Гаухар.

— Ну, подожди же, — просительно сказал он, — «Я ведь не назвал это доблестью, а все же проступком… По твоим словам, ты «растолкала» или «расшвыряла» драчунов. Значит, допустила физическое воздействие, так как все твои благоразумные слова уже не могли подействовать на распоясавшиеся ребят. Но вот Каюм и Гафар почувствовали толчок в спину и вдруг… образумились, пришли в себя. О чем это говорит?