Тетушка Забира убрала со стола, на кухне перемыла и вытерла посуду, прислонившись спиной к печке, сёла на табурет, слушала шум непогоды. Кажется, буран все усиливается. Дом старый, до рассвета все тепло выдует, Давно бы пора его заново проконопатить. Да разве это по силам женщине? Надо бы подыскать мастера.

И опять же — где и за какие деньги достать пакли? Много забот у тетушки Забиры. Теперь еще надо думать о Гаухар. Горе может свалить любого силача, а тут — молодая одинокая женщина. Люди разные, и горе у них разное. Вот у Забиры и Бибинур счастье ушло туда, откуда уже не возвращаются. Сколько ни вздыхай, ни плачь, хоть головой о камень бейся, ничего не изменится. Терпи и ничего не жди. А чтоб горе не сожрало тебя окончательно, занимайся делом… Это ясно — у Гаухар действительно тяжелое положение. Но ведь счастье ее же окончательно потеряно Велики ли ее годы! Настанет время — утихнут бураны, снова засияет солнце. Не следовало бы ей так убиваться. Работа у нее хорошая, нужная людям. Насколько понимает Забира, учительнице не пристало быть мрачной, учить детей надо с ясным лицом. Значит, не вешай голову. Если слишком убиваешься, только шайтана радуешь.

В горнице у окна сидит задумчивая Гаухар. В кухне греется около печки Забира. Она не только о себе думает. Вот Забира прислушивается: что там, в горнице? Нет, ничего не слыхать. Все заглушает визг снежного бурана. Интересно, что там делает Гаухар? О господи, все еще сидит за столом! Тетушка Забира со вздохом поднимается с табурета, прихрамывая, входит в большую комнату. Остановившись рядом с Гаухар, мягко говорит:

— И древние старики, Гаухар, не могли передумать всех дум Ты не давай воли своим черным мыслям.

Гаухар обняла ее и, положив голову ей на грудь, беззвучно заплакала. Знать, переполнилась чаша терпения! Это на пользу, что плачет, — полегчает малость. Если человек без слез глотает желчь, это очень горько.

Гаухар последний раз взахлёб, глубоко вздохнула. Постепенно стала успокаиваться, утерла слезы, — платок у нее весь промок.

— Вот как хорошо, — с доброй усмешкой сказала тетушка Забира. — А то чуть не утонула в слезах.

— Прости, тетушка Забира, я виновата перед тобой. Хоть и не сомневалась, что у тебя добрая душа, во горе свое не открывала полностью. Если обидела, прости…

— Не извиняйся передо мной, Гаухар. Хочешь — рассказывай, не хочешь — без того проживу. Ну а если доверие окажешь мне — спасибо. В трудный час надо поддержать друг друга.

— Понимаю, тетушка Забира, понимаю!

— Не смущай меня, Гаухар, не нахваливай, будто какие-то там мудрые слова говорю. Я ведь что взбредет на язык, то и брякну. А о твоих сердечных делах вот что скажу: развод мужа с женой дело хотя и житейское, но не простое. Тут можно потерять себя. Однако для того и дана тебе голова, чтобы держалась на плечах. Уронишь — никого не удивишь, только себя унизишь.

— Трудно переносить обиду, тетушка Забира. Еще никто меня так не оскорблял.

— Плюнь ты на это. Гадкий человек не может унизить хорошего, ему сил не дано на это.

Гаухар с удивлением и благодарностью взглянула на тетушку Забиру, и ей стало как-то теплее. Оказывается, не следует скрывать от добрых людей свои тяжелые переживания. Такие люди не роют ямы на твоем пути, а стараются переложить на собственные плечи часть твоего горя.

— Покойница мать, — продолжала Забира, — завещала мне: «Пойдешь в одиночку — путь долгим покажется, особенно в гору. А вдвоем так и катишься, будто к лаптям приделаны колесики…»

Эта размеренная, негромкая речь как бы убаюкивала Гаухар, Голова ее стала клониться в дремоте, — уже много вечеров и ночей благодатный сон не слетал к изголовью Гаухар. Вдруг она вскинула голову, словно опомнилась:

— Тетушка Забира, время-то почти двенадцать часов!

— Вот и ложись, Гаухар. Устала небось, да и нездоровится. Сон — лучший лекарь. Я сейчас закончу уборку и тоже лягу.

На столике возле кровати Гаухар свет погас. Тетушка Забира недолго хлопотала на кухне, стараясь не греметь посудой. Вскоре и кухню скрыла темнота. В сон и в тишину погрузилась изба. И все же за полночь Гаухар проснулась. Долго мучилась в каким-то полубреду и лишь перед рассветом опять забылась. Неожиданно услышала над собой голос тетушки Забиры:

— Вставай, Гаухар, в школу опоздаешь.

Гаухар открыла глаза, будто и не засыпала. Взглянув на часы, заторопилась:

— Оказывается, день белый!

— Зато отдохнула.

— Плохо. Голова будто каменная.

— Ничего, понемногу наладится сон, — успокаивала Забира. — А сейчас напейся чайку — вот и прояснится в голове. Иди умывайся, я налила в кумган теплой воды.

Через какие-то полчаса Гаухар вышла на улицу. Буран утих, посветлело. Только гребнистые сугробы напоминали о ночной метели. Приятно было ощущать, как ноги, обутые в теплые валенки, погружаются в мягкий, пушистый снег. О вчерашнем тяжелом дне не хотелось ни вспоминать, ни думать. В сердце все еще чувствовались приступы тревоги, они были как последние клочья облаков на яснеющем небе.

Ни вчера и ни сегодня, а спустя какое-то время Гаухар стала по-настоящему приходить в себя. Время, хоть и не спеша, все же исцеляло ее. Этому помогало общение Гаухар с детьми. Она радовалась тому, что ее теперь опять тянуло в класс. И ребята, как прежде, оживлялись, увидев в дверях учительницу. Происходило, как бы второе их знакомство с Гаухар. Она и этому была рада, верила, что ее искренность, сердечность вернут расположение ребят.

Этот процесс «вторичного сживания», как Гаухар говорила себе, совпал с декабрьскими «поворотами», когда затяжные темные ночи стали убывать во времени, а дни начали удлиняться. Светлых часов становилось все больше, и этот свет как бы проникал в душу Гаухар; с надеждой она ждала весенних ручьев, которые должны освежить ее сердце.