В квартире было пусто, безжизненно. Гаухар сидела у окна, ждала Джагфара, — может быть, сегодня удастся поговорить как следует. Ведь Джагфар за все эти тяжкие дни не намекал на возможность окончательного разрыва. Должно быть, это не зря. Наверно, ему тоже чем-то дорога еще совместная их жизнь.

Жизнь… Словно впервые Гаухар поняла, как значительно и объемлюще это слово. Жить вместе — это не просто общая, удобная и уютная квартира. Первые годы они с Джагфаром жили на окраине города, снимали частную квартиру, тесную и невзрачную. И все же Гаухар была неизмеримо счастлива. Она и сейчас готова лишиться всех благ, только бы муж не топтал ее человеческое достоинство, не бросал в лицо оскорбительные и необоснованные обвинения. Ей не так уж много надо: пусть Джагфар будет по-человечески приветлив, уважителен — и она опять готова жить для него.

Сегодня Джагфар вернулся домой несколько раньше» В последнее время он не являлся пьяным, но по-прежнему не разговаривал с женой. Вот и сейчас — молча разделся, молча умылся, молча поужинал. Ни на одно обращение Гаухар не ответил. И ей не оставалось ничего иного, как уединиться на кухне. Только когда Джагфар поужинал, она вернулась в комнату.

— Джагфар, — как можно спокойнее я мягче начала она, — дальше так нельзя. Нам все же надо объясниться…

— Опять ты за ту же песню? Не хочу слушать! Даже эти пренебрежительные слова обрадовали Гаухар: главное — Джагфар вступил в разговор, ответил!

— Послушай, — в том же сердечном тоне продолжала Гаухар, — это очень жестоко — таить в сердце злобу против близкого человека, обвинять его в самом бесчестном. Переносить это невозможно.

Джагфар пожал плечами.

— Надо было раньше думать о последствиях. Теперь уже поздно взывать к жалости.

— Неужели ты все еще веришь, что я виновата перед тобой?! — воскликнула Гаухар. — Да ты поймешь, наконец, как это низко?!

— И понимать не хочу. А вот тебе пора понять, что мы уже отрезанные ломти.

— Джагфар, как у тебя повернулся язык сказать такое?!

— Что знаю, то и говорю. И прошу — больше не беспокой меня.

— Слушай, я ведь вынуждена буду у кого-то пробить защиты от клеветы.

— Это твое дело.

— Ну, хоть скажи прямо: в чем я все же виновата? Из твоих намеков можно понять, будто я тебе изменила. Где? Когда? С кем? Если ты имеешь в виду Билала, так я в свое время все рассказала тебе о его неудачных ухаживаниях. Допустим, он все еще не забыл свою мальчишескую глупость, так разве я виновата в этом? Я еще раз резко напомнила ему, что замужем, и потребовала категорически, чтобы он оставил меня в покое…

— Не трать, пожалуйста, красивые слова, я все равно не верю тебе.

— Ты думаешь, что я неисправимая лгунья?

— Ладно, хватит слов, я устал слушать. Я ведь не требую у тебя отчета. Что сделала, то сделала. Вот и все.

— Нет, Джагфар, клянусь — нет! Нас кто-то ссорит, Я ни капельки не виновата.

— Я это уже слышал.

— Постой, ведь это… Нет, нет!..

Она порывисто встала со стула, словно хотела удержать Джагфара. Но он уже вышел из комнаты.

У Гаухар стучало в висках, перед глазами плыли красные круги. Она и раньше тяжело переживала даже пустяковую размолвку, а теперь уже не пустив дело идет к полному разрыву. Значит» Джагфару не только не нужен мир в семье, но и семья не нужна. Он хочет избавиться от жены. Это так страшно, будто глухой ночью остаешься одна в лесу.

Гаухар даже покачнуло. Она еле удержалась на ногах, Подошла к раскрытому окну глотнуть воздуха. На улице шумно, людно; мчатся машины, слышны голоса, смех. Вот парень и девушка — они прошли, держась за руки, прижимаясь плечом друг к другу. Им, наверно, хорошо, радостно. Когда-то и у Гаухар были такие прогулки. Неужели ей дано столь короткое счастье? Что надо сделать, дабы продлить его? Говорят, за счастье нужно бороться. Может, это всего лишь слова? Ведь она, Гаухар, пыталась по-своему бороться. А что получилось? Нет, пора прийти к какому-то одному решению. Хватит, тайно страдать, биться головой о стенку, Хоть и стыдно, а придется вынести на люди свое горе. Человек не должен оставаться одиноким в беде. Это может кончиться очень плохо.

Если к кому и следует обратиться за сочувствием, кто способен понять ее — это Рахима-апа и Галимджан-абы. И, пожалуй, еще Шариф Гильманович. Он — уже на самый крайний случай. Он, конечно, внимательно выслушает, даст хороший совет. Но Гаухар никогда не была у него дома, не знает его семью. А в школе вряд ли удастся поговорить наедине, да еще, чего доброго, повстречаешь Фаягуль. Самое верное — пойти к Рахиме-апа и Галимджану-абы. Они относятся к Гаухар как к родной дочери. Рахима учительница, значит, можно надеяться на ее тактичность и проницательность. То же и Галимджан-абы: он бил на партработе, перед его глазами прошли судьбы сотен людей, он-то уж знает цену человеческой беды.

На следующий вечер Гаухар направилась к своим старым друзьям. О дочерях Рахимы она как-то забыла, вспомнила, уже поднимаясь по лестнице. Смутилась было — девушки взрослые, удобно ли при них так откровенничать, — но передумывать было уже поздно. Она нерешительно нажала кнопку звонка. Дверь открыла Рахима-апа. Не успели как следует поздороваться, из комнаты вышел и Галимджан-абы.

— Ты на себя не похожа, Гаухар! — тревожно воскликнула Рахима-апа, как только они сели на диван. — Что случилось? Дома-то у тебя все хорошо?