— Слышишь? — обратилась тетушка Забира. — Слышишь, как распелся?

— Замечательно поет!

— Ой, даже за сердце берет! — растрогалась Забира. — Батюшки, затих! Да чего ж ты? Ну спой еще что-нибудь!

Обе женщины помолчали в ожидании, но самовар заглох.

— Кончилась песня! — вздохнула Гаухар.

— Нет же, нет! — запротестовала Забира. — Я свой самовар знаю. Ты повернись ухом к нему — где-то там, внутри, еще чуть посвистывает.

— Ты, тетушка Забира, такая неунывающая. Смотрю я на тебя — и сердце радуется. Право слово!

Забира распустила под подбородком узел белого в розовую крапинку платка, завернула концы и повязала по-татарски на затылке, — верно, ей жарко стало.

— Э-з, Гаухар, нашла за что хвалить! Что верно, то верно, я смолоду не могла терпеть, кто всю жизнь причитает да киснет. Но в то время и сама была не из таких, чтоб соловьи во рту пели. Это я теперь разговорилась. В прежнее время бабьему-то языку не давали волю. Скажи, — вдруг перебила она себя» — в вашей местности, где ты родилась, ландыш как называли? Жемчужными цветами, что ли?

— Да, слыхала, что так называли. Вы к чему это?

— Слушай дальше… В детстве я любила собирать ландыши. Бывало, наберу и думаю: где у них жемчужина? Как дурочка, часами сидела и смотрела… Но ведь жемчуг, кажется, достают со дна морского?

— Да, так пишут в книгах. Так что же, узнали, почему ландыши называли в народе жемчужными цветами?

— Нет, доподлинно-то не узнала. Если спрошу кого, ругаются: «Не морочь голову!» Но как-то случайно запала мне мысль: может, это название пошло от вышивальщиц жемчугом? В старину много было таких мастериц, вот они и подсмотрели, что бусинки ландыша похожи на жемчуг.

— Возможно, — согласилась Гаухар, подивившись смекалистости тетушки Забиры. — Хоть я не языковед, но чувствую: в этой вашей догадке есть смысл.

— Есть или нет, а я так думала. Если покопаться, то в старинных народных словах и в самом деле найдешь много смысла… А знаешь, к чему я заговорила о жемчужных цветах? Каждый человек, милая Гаухар, ищет в жизни что-либо ценное для себя. Ценное и красивое! Кто опускается ради этого на дно морское, а кто и на земле находит… Я приметила, ты слишком много думаешь, голубушка Гаухар. Надо ли так глубоко погружаться в думы? Не слишком ли черным покажется тебе белый свет? Ландыши-то ведь серебристые! Не поискать ли тебе их где поближе? Нагнешься, протянешь руку, а он тут, ландыш-то!..

— Э, да ты настоящий мудрец, тетушка Забира! — воскликнула Гаухар.

Забира пила чай, держа блюдце пятью растопыренными пальцами и дуя на горячий напиток. Услышав слова Гаухар, она чуть не выронила блюдце. Насмеявшись до слез в намахавшись при этом руками, она проговорила:

— Ох, убила ты меня, Гаухар! Если сказать вслух, что хромоногая Забира стала мудрецом, так куры помрут со смеху. Мудрец!.. Да я знаешь где набираюсь этой премудрости? Вот так — за чаем с соседками, а то у калитки или у колодца, и пожалуй, больше всего очередях по магазинам. Вот где! И доброе, и худое — все слышу там. Нет-нет да и блеснут перед глазами те жемчужины, о которых мы говорили.

Гаухар внимательно посмотрела на тетушку Забиру вдруг загоревшимися глазами. Наверно, взгляд этот был слишком долгим, потому что тетушка Забира сказала вроде бы с легким испугом:

— Гаухар, доченька, не гляди на меня так, не утруждай глаза, мне что-то не по себе делается.

— Ах, тетушка Забира! — воскликнула Гаухар. — Как я рада, что нас свела судьба! Мне кажется, будто я держу в руках жемчужный цветок.

— Да что там лишнее толковать, милая Гаухар, Люди не зря говорили встарь: «Если слова твои — золото, не сыпь на каждом углу — в цене упадут». Я ведь стараюсь развеселить тебя, только и всего. Стараюсь, как могу. И говорю много лишнего. Вот и посчитай: дорого ли стоят слова такой болтливой женщины, как я?

Теперь Гаухар может с полной уверенностью сказать: школа Зеленого Берега ничуть не хуже любой городской школы, ничем от нее не отличается. Гаухар показывали и старое здание. Тесное, темное, невзрачное. Только при совершенной невзыскательности к удобствам да при безграничной любви к своему делу учителя могли добиться хороших результатов обучения в этих условиях. И добивались! «Почти все наши учителя старшего поколения начинали вот в этой школе», — с гордостью говорила Бибинур-апа. Гаухар с трудом представляла, как она смогла бы заниматься здесь. Невозможно допустить, чтобы теперешние дети сидели в этих классах с нависшими потолками и щелястыми полами. «Наши дети рождены для современных школ!» говорила себе Гаухар.

У нее в классе новенькие парты, большая черная доска, светлые окна — решительно все как там, в казанской школе. И дети здесь в большинстве своем такие же смышленые, живые и бойкие. Гаухар знает уже имя и фамилию каждого своего ученика. Правда, она еще не успела близко познакомиться с бытом ребят: побывала на дому всего у нескольких, И ни разу еще не водила класс на экскурсию или в небольшой туристический поход. Все же она узнала, кто подослал малышей к ее окну, чтобы положить на подоконник букет цветов. Ученик этот ничем не выделялся среди других. Она, конечно, и виду не подала, что знает о его проделке. А он не опускал голову при взгляде учительницы, только в черных глазах его мелькала лукавая смешинка. В общем, можно было считать, что ребята не просто привыкли к ней, но в какой-то мере успели и привязаться. Гаухар хорошо понимала — было бы опрометчиво думать, что эта привязанность неизменна. Дети всего только дети. Стоит учительнице ослабить внимание к ним, проявить равнодушие, они, что называется, повернутся спиной к ней. Внимание и еще раз внимание должно сочетаться со спокойной, разумной взыскательностью, не переходящей в раздражительную придирчивость. Дети чутки и обидчивы, и потому — справедливость на каждом шагу, при каждом строго сказанном слове.